Оба родителя были профессорами, а вместе с ними отдыхала взрослая дочь, Аделина Ростиславовна. Она уже имела степень кандидата наук и занималась подготовкой докторской диссертации. Тема исследования, между прочим, называлась «Бытовая лексика сельских поселений». Поэтому свет в окне дачного дома нередко горел до самого рассвета.
В этот раз родители уехали обратно в город, оставив Аделину одну.
Три дня подряд она работала над диссертацией, практически не отрываясь от письменного стола. В доме закончились хлеб, кофе, сахар и даже последние сухари.
Впрочем, разве можно сравнивать какие-то сухари с великой наукой?
Но на четвёртые сутки даже научная одержимость уступила обыкновенному голоду.
Аделина надела привезённые из Киева босоножки на тоненьких каблучках, взяла небольшую сумочку и зашагала по пыльной деревенской улице в сторону магазина.
Проходя мимо двора Тамары Степановны, молодая учёная неожиданно остановилась.
На завалинке сидела хозяйка. Рядом к стене была приставлена лопата, а сама женщина без конца вытирала передником мокрые от слёз щёки.
— Добрый день! Что у вас случилось? Вы себя плохо чувствуете?
— Ох, деточка, — всхлипнула Тамара. — Васька мой умер.
Аделина остолбенела.
Соседа Василия Петровича она прекрасно знала в лицо. Едва ли не каждый день видела его из окна: то он косил траву, то чинил что-нибудь возле дома, то куда-то отправлялся с тачкой.
— Как это умер?! Когда?!
— Да сегодня утром. Забрался в подполье, объелся сметаны и помер, бедолага.
— Сметаны?.. Но ведь я же сегодня утром видела его на огороде!
— Вот именно, — скорбно кивнула Тамара. — Опять по огурцам шастал. Никогда ведь целиком не съест, только понадкусывает. На каждом огурчике следы зубов оставит, а потом попробуй найди нормальный. Такой уж у него характер был.
Аделина несколько раз растерянно моргнула.
Где-то в глубине её научного сознания мелькнула заметка: «Огурцы — надкусывание — особенности бытового поведения?»
— Но он же выглядел таким крепким, здоровым…
— Крепким, чего уж там, — вздохнула Тамара. — А гуляка какой был! Только март наступит — и след его простыл. Неделю не появляется, вторую. Потом возвращается тощий, весь ободранный. А к маю, глядишь, по всей деревне полосатые малыши бегают. И все на него похожи, прямо один в один.
Аделина почувствовала, как очки начинают медленно сползать по переносице.
Мысли о докторской диссертации окончательно испарились. О необходимости купить продукты она тоже позабыла.
— И вы… всё это спокойно терпели?
— А что мне оставалось, деточка? Родной ведь. Отмою, откормлю, приведу в порядок, пока он опять на ноги не встанет.
— Примите мои искренние соболезнования, — едва выговорила Аделина. — А где он… сейчас находится?
— Дома, на печке лежит, мой хороший, — ответила Тамара и снова горько зарыдала.
— Так нужно срочно вызвать врача! Или полицию!
Тамара даже перестала плакать от неожиданности.
— Господи, деточка, ты чего такое говоришь? Когда у Анны Мирошниченко давление подскочило, скорая из района три часа добиралась! А уж ради моего Васьки никто сюда и подавно не поедет.
— Но тогда… что же вы собираетесь делать?
— А что тут сделаешь? Пойду за огород, под вишнями выкопаю ямку и похороню. Там уже двое моих Васьков покоятся. Этот будет третьим.
— Т-третьим?! — Аделина обеими руками вцепилась в забор. — И все… Василии?
— Все, родная, — тяжело вздохнула хозяйка. — Я ведь давно на белом свете живу. И каждого по-своему любила. Каждого берегла и жалела.
— Какие же у вас здесь… своеобразные нравы, — почти беззвучно произнесла дачница.
— Уж какие сложились, — с печальной улыбкой ответила Тамара.
Аделина глубоко вдохнула, собираясь задать ещё один вопрос, но внезапно застыла с открытым ртом.
Её глаза сделались огромными. Дрожащая рука медленно поднялась, а указательный палец уставился куда-то за спину Тамары Степановны.
Молодая женщина попятилась. Тонкий каблучок её босоножки с громким треском переломился, и кандидат наук неожиданно плюхнулась прямо в дорожную траву.
За спиной Тамары стоял Василий Петрович.
Весь потный, припорошённый дорожной пылью, с огромной охапкой деревянных жердей на плече.
— Ну и дела, — недовольно протянул он. — Солнце уже вон куда поднялось, вареников как не было, так и нет, забор сам себя не подопрёт, а она тут расселась и разговоры разговаривает. Тамара, ты совсем уже…
— Ты бы для начала поинтересовался, что у нас дома стряслось! А потом уж начинал своё…
Она осеклась на полуслове.
Потому что из-за мужниных ног осторожно выглядывал Васька.
Весь перепачканный, с белыми сметанными усами и до смешного виноватой мордой.
— Васенька! — вскрикнула Тамара.
Она подхватила кота на руки с такой радостью, будто тот только что вернулся из далёкого и опасного путешествия.
— Живой! Солнышко моё ненаглядное! Золотой ты мой! А я ведь тебя… А я уже и лопату принесла…
Тамара крепко прижимала его к груди, целовала в старое надорванное ушко и снова плакала. Только теперь это были совсем другие, счастливые слёзы.