Васька быстро сообразил, что его театральное представление удалось на славу, а все прегрешения благополучно прощены.
От удовольствия он замурлыкал так громко, что, казалось, его слышала вся улица.
И именно здесь допустил роковую ошибку.
Слишком рано расслабился.
Глубоко в его глазах вдруг заплясали хитроватые искорки. И Тамара их заметила.
Она слегка отстранила пушистого притворщика, внимательно посмотрела ему прямо в морду и подозрительно прищурилась.
— Погоди-ка… А ты что это сегодня натворил, негодник?
Васька мгновенно напрягся.
Прижал уши, ловко вывернулся из хозяйских объятий и серой молнией исчез среди огородных грядок.
Там он спрятался под кустом смородины, решив, что разумнее всего переждать некоторое время, пока человеческие страсти окончательно не утихнут.
Аделина Ростиславовна тем временем молча поднялась с земли.
Сняла сначала одну босоножку, затем другую, зажала обе в руке и босиком направилась обратно на дачу.
До сельского магазина она в тот день так и не добралась.
Василий Петрович задумчиво почесал затылок, проводил странную соседку недоумённым взглядом и повернулся к жене.
— Это что с ней такое приключилось?
Тамара некоторое время стояла неподвижно, прижимая ладонь к груди.
А затем совершенно неожиданно расхохоталась.
Громко, звонко, искренне — так, что смех разлетелся по всему двору.
Точно так же она смеялась много лет назад, будучи совсем молодой девушкой, когда Василий впервые провожал её домой после танцев в сельском клубе.
К вечеру Василий Петрович молча спустился в подполье.
Долго оттуда доносились удары молотка, скрип досок и недовольное бормотание. Зато наружу хозяин выбрался уже после того, как установил совершенно новую, крепкую деревянную полку.
За ужином Тамара рассказала мужу всю историю.
Начиная с первого горшка разлитой сметаны и заканчивая сломанным каблуком киевской учёной.
Василий смеялся до слёз.
Наконец ему пришлось сесть на лавку, потому что от хохота уже подкашивались ноги. Он вытирал глаза, задыхался и только отмахивался от жены рукой: мол, хватит рассказывать, сил больше нет смеяться.
Но потом неожиданно притих.
Некоторое время молча вертел между пальцами столовую ложку, а затем негромко поинтересовался:
— Это ты так сильно из-за кота плакала?
— Да, — просто ответила Тамара.
— Значит, когда меня не станет, наверное, ещё сильнее убиваться будешь.
Тамара подняла глаза и внимательно посмотрела на мужа через стол.
На густые поседевшие брови. На натруженные ладони, покрытые мозолями после сегодняшней работы с жердями.
— По тебе буду плакать сильнее, — тихо произнесла она. — Только даже не вздумай это проверять. Слышишь меня?
— Да не собираюсь, — привычно проворчал Василий. — Я тебе не кот какой-нибудь.
Глубокой ночью Тамара проснулась от едва слышного шороха.
Муж осторожно поднялся с постели, стараясь её не разбудить.
Она осталась лежать неподвижно, не открывая глаз.
Слышала, как Василий прошёл в сени. Как тихонько звякнуло блюдце. Как из кувшина с мягким бульканьем полилось молоко.
— Держи, артист погорелого театра, — прошептал муж в темноте. — А то ведь она тебя уже похоронить собралась.
Тамара улыбнулась, уткнувшись лицом в подушку, и продолжила притворяться спящей.
А ранним утром, ещё до того, как коров погнали на пастбище, она налепила свежих вареников с вишнями.
Аккуратно сложила их в большую миску, прикрыла чистым полотенцем, поставила рядом кувшин утреннего молока и отправила Василия Петровича через дорогу.
— Отнеси соседке. Бедная девочка ведь вчера даже до магазина не добралась.