— Глеб, я даю тебе срок до десяти утра, — почти нежным голосом произносит Ника, продолжая обрабатывать пилочкой ноготь на безымянном пальце. — Ни минутой позже. После десяти моё терпение закончится.
— Ника, сейчас двадцать минут третьего. Может, хотя бы до утра обойдёмся без судебных разбирательств?
— Судебных разбирательств? — она вскидывает взгляд, а пилочка неподвижно застывает между пальцами. — Милый мой, разбирательства начнутся у твоей драгоценной Лидочки. А я всего лишь заранее ставлю тебя в известность. По-родственному, так сказать.
Я стою посреди комнаты, даже не удосужившись снять верхнюю одежду. Воздух пропитан резким запахом ацетона. Когда Ника выходит из себя, она неизменно принимается за маникюр. За двадцать совместно прожитых лет я усвоил одну простую истину: чем спокойнее звучит голос моей супруги, тем опаснее последствия её слов.
— Почему ты вообще приплетаешь сюда Лиду? Автомобиль исчез возле дома Тимохи. Я уже обратился в полицию, заявление приняли и продиктовали регистрационный номер талона.
— Регистрационный номер, значит, — насмешливо повторяет жена. — Глебушка, твоя профессия — ремонтировать старинные часы, а вовсе не играть в театре. Притворяться у тебя совершенно не получается. Мой шампанского оттенка «Инфинити» находится у твоей сестрёнки. Ключи ты лично ей передал.
— Да зачем Лиде понадобился твой автомобиль? У неё собственный «Гольф», да и до школы она спокойно добирается трамваем.
— Потому что ей вечно всего недостаточно! — Ника резко поднимается, и широкие рукава её шёлкового кимоно взмахивают, словно птичьи крылья. — С покупкой квартиры ты ей помогал. Стоматологов ей оплачивал. Каждый четверг мчишься к ней, чтобы очередную полочку прикрутить! А обо мне кто-нибудь подумать собирается?
Опять началась знакомая песня, которую сегодня словно поставили на ускоренное воспроизведение. Моя сестра на одиннадцать лет моложе меня. Когда родители погибли в автомобильной катастрофе на дороге неподалёку от Буя, Лиде только исполнилось четырнадцать, а мне было двадцать пять. С того страшного дня я заменял ей сразу всех: старшего брата, отца, человека, у которого всегда можно попросить денег, и того, кому можно выплакаться.
— Ника, моей сестре уже тридцать восемь. Она работает логопедом и помогает первоклассникам правильно произносить букву «р». Ты всерьёз представляешь, как она среди ночи занимается угоном автомобилей?
— Я уверена, что вы действуете сообща. Хочешь узнать, что произойдёт в десять часов одну минуту?
— Предпочёл бы об этом не слышать.
— А услышать всё-таки придётся, — она приближается настолько, что я замечаю едва заметное подрагивание её ресниц. — Сначала я наберу отца. Затем отец свяжется со Звягиным из областного управления. И твою непорочную Лидочку вызовут на допрос вовсе не в качестве свидетельницы. Записи видеокамер, следы пальцев, доступ к моему гаражу — можешь не сомневаться, необходимые доказательства отыщутся.
Спальная дверь закрывается негромким, отчётливым щелчком. Ника принципиально не хлопает дверями: подобное поведение кажется ей признаком дурного воспитания. Вместо этого она предпочитает медленно лишать человека возможности дышать.
Я устраиваюсь на подлокотнике дивана и опускаю взгляд на ладони. Этими пальцами я способен восстановить часы «Павел Буре» 1904 года, имея перед собой лишь россыпь мельчайших шестерёнок. Но сейчас совершенно не представляю, за что браться в первую очередь.
Возможности тестя мне прекрасно известны. Эдуард Ворсин руководит строительным холдингом «Северный кряж» и запросто обращается к губернатору по имени. Если любимая дочь попросит его вмешаться, выяснять обстоятельства он не станет. Не будет разбираться, где правда, а где очередная прихоть. Просто поднимет телефонную трубку и наберёт нужного человека.
Моя Лида подобных испытаний не перенесёт. Даже теперь, спустя столько лет, она начинает плакать, стоит телевизору показать репортаж о дорожной аварии. Двадцать четыре года я старался ограждать сестру от любых бед. И вот теперь человек, представляющий для неё наибольшую опасность, спокойно спит в моей собственной спальне.
Наверняка кто-нибудь спросит, почему я не пошёл будить супругу и не попытался нормально с ней поговорить. Ответ прост: нормальных разговоров в нашем доме давно не существует. Остались только её распоряжения и мои бесконечные оправдания. Я достаю телефон и звоню Тимохе.
— Да чтоб тебя, — слышится сонное хрипение Тимофея после седьмого сигнала. — Глеб, ты вообще понимаешь, который час? Ты ведь часовщик, тебе особенно стыдно должно быть.
— Тим, извини, что разбудил. У меня неприятности. Постарайся вспомнить: когда я приезжал к тебе за циферблатом, возле дома ничего необычного не происходило? Может, какие-нибудь люди крутились, фургон стоял или ещё что-нибудь?
— Необычного? Да на нашей улице Ткачей обычного вообще не бывает, — приятель оглушительно зевает. — Например, соседка с третьего этажа кота на поводке выгуливала. Погоди, а где ты машину припарковал?