Саша лежал на кровати с телефоном. Листал ленту. На тумбочке стояла кружка с остывшим чаем, который я утром ему заварила.
— Саша, нам надо поговорить.
— Говори, я слушаю, — он даже телефон не отложил.
— Убери его, пожалуйста.
— Кать, ну ты как маленькая. Мама просто предложила. Она ничего плохого не имела в виду.
Я села на край кровати. Взяла его за руку. Он руку не убрал, но и не ответил на прикосновение. Просто позволил держать, как позволяют потрогать чужую вещь.
— Объясни мне, почему твоя мама считает нормальным попросить у меня квартиру? Я не дарила её тебе. Тем более ей. Я заработала её сама.
— Ты будешь моей женой. А моя мама будет и твоей мамой. Что ты делишь?
Я отпустила его руку и выпрямилась.
— Хорошо. Давай рассуждать логически. Если я перепишу квартиру на твою маму, где будем жить мы?
— В её трешке. Я же сказал.
— А моя квартира?
— Мама решит. Может, сдаст. Может, продаст. Ей виднее. Она старше, у неё опыт.
У меня сжалось сердце. Будто кто-то холодными пальцами сдавил грудь.
— То есть я просто отдаю свою квартиру твоей маме, а она распоряжается ею как хочет?
— Не просто отдаешь. Ты получаешь мужа, — Саша улыбнулся той самой улыбкой, из-за которой когда-то мне казалось, что он самый родной человек. Но теперь эта улыбка была похожа на оскал.
— Ты серьезно? Ты оценил себя в два миллиона четыреста тысяч?
— Катя, не переворачивай. У мамы давление. Если мы ей откажем, она расстроится. У неё от переживаний бывают кризы. Ты хочешь, чтобы она из-за тебя слегла? Возьмешь это на совесть?
Он говорил спокойно. Почти ласково. Словно просил передать соль. Но это была не просьба. Это было требование, прикрытое здоровьем матери, как щитом.
Я встала и подошла к окну. На улице начинался дождь. Серое небо, мокрый асфальт, женщина с тележкой спешит к остановке. Обычная жизнь. А у меня дома — какой-то черный театр абсурда.
— Нет, — тихо сказала я.
— Что нет?
— Я ничего не подпишу. Никакой дарственной. Ни до свадьбы, ни после. Квартира моя. И только я за неё отвечаю.
Саша тоже поднялся. Подошел сзади. Я чувствовала его дыхание у себя в волосах.
— Кать, ну пожалуйста. Хотя бы подумай. Не отвечай сразу. Мама попросила дать ответ до пятницы. Сегодня вторник. У тебя есть два дня.
— А если я откажусь?
— Ну… — он замолчал. — Тогда мама расстроится. И я тоже. Мы ведь семья. Мы должны доверять друг другу.
— Доверие не начинается с отъема квартиры. Это называется мошенничество, Саша.
— Ой, только не начинай. Слово «дарственная» слышала? Это законно. Никто тебя не обманывает. Ты сама подпишешь.
Я повернулась к нему и посмотрела в глаза. Серые, красивые, с длинными ресницами. Глаза взрослого мужчины, который так и не вышел из-под маминой юбки.
— Скажи честно. Это ты придумал или она?
— А какая разница? Мы вместе обсуждали. Это общее решение.
Мы вместе. Не он. Не я. Они. Он и его мать. Меня в этом «мы» не было. Я была просто тем человеком, который должен поставить подпись.
— Уходи, — сказала я.
— Что?
— Уходи из моей квартиры. Сейчас. Собирай вещи и уходи.
— Кать, ну зачем ты так? Мы же…
— Я сказала. Не усложняй.
Он постоял несколько секунд. Потом пожал плечами, взял телефон с тумбочки и вышел в коридор. Я слышала, как он открыл шкаф, как бросал в сумку джинсы, свитер, кроссовки. Он не кричал. Не плакал. Собирался механически, будто ехал в командировку. Через семь минут он уже стоял в прихожей, одетый, с рюкзаком за плечом и пакетом в руке.
— Ты потом пожалеешь, — сказал он спокойно.
— Может быть. Но сейчас не жалею.
— Мама говорила, что ты такой окажешься.
— Какой?
— Трудной. Жадной. Мы думали, ты другая.
Он открыл дверь и шагнул на лестничную площадку. И тут зазвонил его телефон. Громко, резко. Он посмотрел на экран и поднес трубку к уху.
— Да, мам.
Он не ушел. Стоял в дверях и слушал. Я видела только его спину — напряженную, как у солдата перед приказом. Он кивал, говорил: «угу», «понял», «хорошо».
— Катя, — сказал он, обернувшись. — Мама сейчас приедет.
— Зачем?
— Поговорим втроем. Ты выслушаешь её нормально.
— Я уже всё услышала. Она хочет мою квартиру.
— Ты неправильно поняла. Она хочет помочь. Сейчас объяснит.
Я хотела сказать «нет» и закрыть дверь. Но рука не поднялась. Потому что я всё еще надеялась. Думала: вдруг это ошибка, вдруг она приедет, извинится, скажет, что не так выразилась. Надеялась. Дура.
Галина Петровна приехала через сорок минут. За это время я убрала посуду, вытерла кухонный пол и переставила цветы в другую вазу. Сил это не добавило. Просто руки были заняты, пока голова пыталась не думать.
Она вошла без стука. Саша держал дверь открытой. В руках у неё был уже не шуршащий пакет, а черная кожаная папка на молнии. Дорогая.
— Здравствуйте, Катенька, — сказала она так, будто мы расстались лучшими подругами. — Садись, поговорим.
Я не села. Осталась стоять у окна в гостиной, скрестив руки на груди.
— Я вас слушаю, Галина Петровна.