А соседи тем временем заглядывали через заборы, наблюдали за ними и неодобрительно качали головами.
— Вы только посмотрите, — шептала баба Нина. — Девчонка ни разу даже не улыбнулась. Как будто воды в рот набрала.
— Так говорят же, что она совсем немая, — соглашалась с ней тётя Рая.
— А он-то куда смотрит? — вмешивался дядя Толя. — Он ведь сам говорить умеет. Почему ребёнка не учит?
— Да он и сам двух слов связать толком не может, — отмахивалась баба Нина. — Нашли друг друга. Два молчуна под одной крышей.
Но Григорий Матвеевич деревенских разговоров почти не замечал. Он понимал одно: торопить девочку нельзя. Аня пережила слишком многое, с чем даже далеко не каждый взрослый смог бы справиться. Пожар. Гибель обоих родителей. Детский дом. Какие тут разговоры, если внутри у ребёнка наверняка такой крик, которого другие просто не слышат?
Тогда Григорий Матвеевич решил попробовать другой путь. Без долгих разговоров. Через работу.
Однажды мужчина позвал Аню в мастерскую. Показал большой рабочий стол, инструменты, сложенные в углу деревянные заготовки. Потом протянул ей небольшой рубанок, который заранее специально подогнал так, чтобы его было удобно держать маленькими детскими руками. Девочка сначала посмотрела на Григория Матвеевича, затем на инструмент. И внезапно уголки её губ едва заметно дрогнули. Полноценной улыбкой это ещё нельзя было назвать. Но что-то очень похожее впервые промелькнуло на её лице.
Григорий Матвеевич показал, как правильно вести рубанок по поверхности доски. Аня осторожно положила ладони на рукоять и медленно провела инструментом. Тонкая золотистая стружка свернулась маленькой спиралью и упала на пол. Девочка посмотрела на неё, затем снова провела рубанком. Потом ещё раз. И вдруг — Григорий Матвеевич даже не сразу поверил собственным ушам — Аня тихо и глубоко вздохнула. Она не сказала ни слова и не засмеялась. Просто выдохнула так, словно что-то внутри неё наконец начало понемногу отпускать.
И в этот момент мужчина понял: всё у них обязательно получится.
Почти всё лето они проводили вместе в мастерской. Григорий Матвеевич постепенно обучал Аню столярному делу. Оказалось, что девочка удивительно способная: тонкие ладони, ловкие длинные пальцы, а всё новое она запоминала буквально с первого раза. Уже к августу Аня самостоятельно вырезала простые узоры на деревянных шкатулках. Григорий Матвеевич показывал нужное движение — девочка внимательно смотрела и повторяла. Вслух мужчина хвалил её крайне редко, чаще просто одобрительно кивал, но Ане и этого хватало. Постепенно они вообще начали прекрасно понимать друг друга без слов. По выражению глаз, по жесту, по движению ладони и даже по тому, как скрипнула под ногой старая половица. Между ними возник собственный язык тишины, которого обоим вполне хватало.
Осенью Аня пошла в маленькую деревенскую школу, где учились дети сразу из нескольких ближайших деревень. Учительница Наталья Сергеевна знала о том, что новая ученица не говорит, поэтому устно отвечать её не заставляла. Аня выполняла задания письменно и училась очень хорошо. Особенно легко давалась математика — спустя некоторое время по этому предмету она стала едва ли не лучшей в классе. Сначала остальные дети сторонились новенькой и считали её «немой и чудной». Но Аню это, как ни странно, почти не беспокоило. Одиночество уже давно стало для неё привычным состоянием. Самое главное было вечером вернуться в знакомую мастерскую, наполненную запахом свежего дерева и столярного клея. Там мягко горела лампа с зелёным абажуром, а возле верстака стоял Григорий Матвеевич и обрабатывал очередную доску. Именно это место Аня впервые стала считать домом. Настоящим домом. Первым настоящим домом после гибели родителей.
А разговоры в деревне всё никак не затихали.
— Ну что, Нина, — как-то спросил дядя Толя, повстречав соседку возле колодца, — заговорила девочка?
— Нет, — ответила баба Нина. — Всё так же молчит. И он рядом с ней тоже. Живут вдвоём, как два бирюка. Хоть радио бы купили, чтобы хоть какой-то звук в доме был.
— А если она вообще никогда не заговорит? — задумчиво сказала тётя Рая. — Я слышала, что если ребёнок слишком долго молчит, потом речь может и вовсе не вернуться. А ей ведь скоро десять.
— Мне кажется, Григорию Матвеевичу следовало бы отвезти её к хорошим специалистам, — добавлял кто-нибудь из соседей. — Есть ведь врачи, которые именно такими детьми занимаются.
Но Григорий Матвеевич никуда Аню не вёз. Почему-то он был уверен, что однажды она заговорит сама. Не потому, что кто-то будет заставлять её произносить слова или лечить насильно. Просто наступит момент, когда ей действительно понадобится что-нибудь сказать вслух. И тогда нужное слово обязательно найдётся. Сам Григорий Матвеевич тоже мог почти неделями молчать, но когда возникала настоящая необходимость, говорил. Пусть коротко, зато всегда по делу.
Закончилась осень. Затем прошла зима. Наступила новая весна. Почти незаметно миновал целый год.
А ночью двадцать второго апреля случилось то, чего никто не ожидал.