Григорий Матвеевич жил почти на самом краю деревни. Не потому, что ненавидел людей или намеренно избегал соседей, — просто его жизнь сложилась именно таким образом. Дом мужчины стоял уже за околицей, почти у самого леса, на небольшом пригорке, откуда вся деревня просматривалась как на ладони. Добротную бревенчатую избу он построил своими руками ещё около тридцати лет назад. С тех пор так и жил в ней один.
Односельчане давно считали Григория Матвеевича настоящим бирюком. Не злым и не вредным, а скорее молчаливым, закрытым и необщительным. На деревенские посиделки он не ходил, в магазин выбирался примерно раз в неделю — покупал хлеб, крупу, молоко, спички и без лишних разговоров возвращался домой. Праздников практически не отмечал, гостей не звал. Зато если кто-нибудь приходил к нему с делом, мужчина почти никогда не отказывал: мог починить крыльцо, наточить пилу, поправить телегу или подковать лошадь. Руки у Григория Матвеевича действительно были мастеровые. Вот только разговаривать он не любил. На вопросы отвечал коротко, несколькими словами, а сам первым разговор практически никогда не начинал.
Женщины возле деревенского колодца нередко обсуждали, почему он стал таким. Одни рассказывали, будто в молодости его сильно контузило на войне. Другие уверяли, что много лет назад от него ушла жена. Третьи вообще считали, что с Григорием Матвеевичем что-то не так. Сам же мужчина никаких объяснений никому не давал и просто продолжал жить привычной жизнью. Вставал около пяти утра, разжигал печь, пил крепкий чай с сухарями и принимался за дела. Весной и летом часто уходил в лес, а зимой почти всё время проводил в своей мастерской. Изготавливал мебель — крепкие столы, табуреты, небольшие шкафчики. Каждое изделие украшал очень тонкой, аккуратной резьбой, которую редко можно было увидеть у других мастеров. Раз в месяц к нему приезжал торговец из районного центра, забирал готовую мебель и продавал её. На вырученные деньги Григорий Матвеевич и жил.
К тому времени мужчине исполнилось шестьдесят два года. Ни семьи, ни детей у него не было. Мать умерла уже давно, отец ушёл ещё раньше. Когда-то был брат, но тот много пил и однажды зимой замёрз неподалёку от реки. После его смерти Григорий Матвеевич остался совершенно один. Иногда долгими зимними вечерами, когда ветер завывал в трубе, а в печи тихо потрескивали дрова, мужчина сидел возле окна и смотрел, как медленно падает снег. В такие моменты в доме стояла настолько глубокая тишина, что начинало звенеть в ушах. Но и к ней Григорий Матвеевич давно привык. Когда что-то продолжается годами, человек способен привыкнуть практически ко всему.
Но однажды в апреле всё изменилось.
Григорий Матвеевич поехал в районный центр — хотел передать перекупщику очередную мебель и заодно заглянуть в больницу. В последнее время спина стала болеть настолько сильно, что ночами мужчина практически не мог нормально спать. В больничном коридоре было жарко и душно, очередь двигалась медленно, вокруг сидели в основном женщины с детьми. Григорий Матвеевич устроился на жёстком стуле возле стены и спокойно стал ждать. Рядом с ним сидела незнакомая женщина, которая, как позднее выяснилось, работала в органах опеки. Она разговаривала по телефону, и мужчина невольно слышал почти каждое её слово.
— Девочке девять лет, — объясняла женщина кому-то на другом конце линии. — Она совсем не говорит. После пожара замолчала. Родители погибли, а забрать её никто не хочет. Уже почти два года находится в детском доме. Родственников у неё нет. В школу ходит, учится нормально, но не произносит вообще ни слова. Даже шума от неё практически никакого. Тихая, как тень.
Григорий Матвеевич продолжал слушать и чувствовал, как внутри него медленно возникает какое-то тяжёлое и непонятное чувство. Что именно происходило, он и сам не мог определить. Но вечером, когда вернулся домой, долго ворочался и никак не мог уснуть. Всё время вспоминал ту девочку. Девятилетнего ребёнка, который живёт где-то в детском доме и постоянно молчит. Совсем один. Почти так же, как он сам. Только ему уже шестьдесят два, а ей всего лишь девять лет.
На следующее утро Григорий Матвеевич снова отправился в район. Нашёл здание отдела опеки и несколько минут стоял перед дверью, не решаясь войти внутрь. Потом резко махнул рукой, неожиданно даже для самого себя перекрестился — хотя никогда не считал себя особенно верующим, — и всё-таки открыл дверь.
Та самая женщина, которую он видел вчера в больничном коридоре, удивлённо подняла голову. Перед ней стоял немолодой, суровый мужчина в потёртой рубахе и старых кирзовых сапогах. На человека, который пришёл просить ребёнка, он был похож меньше всего.
— Я хочу взять ту девочку, — негромко сказал Григорий Матвеевич. — Ту, которая после пожара перестала разговаривать.
Женщина несколько секунд внимательно смотрела на него, будто пытаясь понять, не шутит ли он, после чего осторожно произнесла: