Правда, всю прибыль получала школа. Мне же полагался только привычный оклад.
— Знаешь, почему подобные слова так сильно ранят? — продолжила Ксюша. — Потому что они находят отклик в человеке, который уже сам в них сомневается. Если ты хотя бы наполовину согласна с чужим обвинением, оно обязательно попадёт в больное место. А если внутри нет такого убеждения, слова просто пройдут мимо.
— Значит, я наполовину ему верю.
— Именно. И теперь тебе предстоит кое-что сделать.
— Что?
— Перестать считать его слова правдой.
От Ксюши я возвращалась поздним вечером. Сидела у автобусного окна, наблюдала за мелькающими фонарями и думала, насколько просто звучит её совет. И насколько невероятно трудно будет последовать ему.
Почти вся следующая неделя ушла на то, чтобы снова научиться нормально существовать. Я продолжала ходить на работу, проводила уроки, проверяла рисунки. Дети почему-то смотрели на меня особенно внимательно, словно чувствовали неладное. Особенно Оля — моя талантливейшая ученица, двенадцатилетняя девочка с огромными серыми глазами. После одного занятия она задержалась возле моего стола.
— Марина Сергеевна, с вами точно всё в порядке?
— Конечно, Олечка. Всё хорошо.
— Просто сегодня вы тень нарисовали с неправильной стороны.
Я обернулась к доске. Там действительно висел мой учебный натюрморт с яблоком. И тень на нём падала совершенно не туда, куда следовало. Я неожиданно рассмеялась. Впервые за целую неделю.
— Спасибо, что заметила. Завтра обязательно исправлю.
После работы я возвращалась в пустую квартиру, снимала обувь и опускалась прямо на пол в прихожей. Иногда оставалась там минут на тридцать. Со временем плитка перестала казаться ледяной. Наверное, я просто привыкла к её холоду.
На восьмой день ко мне заглянула соседка Тамара Петровна. В руках она держала баночку домашнего варенья. Мы устроились на кухне, и она без долгих вступлений произнесла:
— Маринка, я ведь всё слышала. Стены у нас тонкие. Только не сердись, что вмешиваюсь.
Сердиться мне совершенно не хотелось. Тамаре Петровне исполнилось шестьдесят два, и за свою жизнь она успела пережить расставание с двумя мужьями. Первый умер, а второй сбежал к медсестре из больницы. Поэтому в сердечных делах соседка разбиралась куда лучше меня.
— Хочешь знать, чем я занялась после ухода второго? — спросила она.
— Чем?
— Приобрела швейную машинку. Стала принимать заказы на шторы. Поначалу шила знакомым, потом разместила объявление в газете. Не прошло и года, как зарабатывала столько, будто две пенсии получала. Теперь пенсия одна, зато шить по-прежнему люблю.
Я слушала молча. Посреди стола стояла принесённая баночка. Варенье было малиновым, густым, с крупными целыми ягодами. Через прозрачное стекло виднелось, как они покачиваются в сладком сиропе.
— А ты что лучше всего умеешь, Марин?
— Рисовать. И других рисовать учить.
— Значит, этим и занимайся. Только деньги зарабатывай для себя, а не для какого-нибудь начальства.
— Не совсем понимаю.
— Да что тут непонятного? В художке ты на кого стараешься?
— На школу.
— А нужно, чтобы трудилась на собственное дело.
Она поднялась из-за стола и направилась к выходу. Уже возле двери вдруг остановилась и обернулась.
— В тебе предпринимательская жилка есть, Маринка. Я такие вещи по глазам замечаю. Вот моя Катюша всю жизнь бухгалтером в ЖЭКе сидит, и её всё устраивает. Ей большего не нужно. А тебе нужно, просто ты пока сама этого не поняла.
Когда за соседкой закрылась дверь, я ещё некоторое время стояла возле стола и разглядывала малиновое варенье. Потом достала тетрадь, уселась поудобнее и начала записывать мысли.
Ночью идея окончательно оформилась. Я вспомнила Олю и её маму, которая однажды интересовалась возможностью дополнительных индивидуальных занятий. Тогда мне пришлось отказать: школьные правила запрещали преподавателям самостоятельно заниматься с учениками за отдельную плату.
Но ведь за пределами школы эти ограничения уже не действовали.
Я вскочила, открыла ноутбук и начала изучать предложения. Узнавала стоимость почасовой аренды кабинетов, искала небольшие творческие помещения, выясняла расценки на размещение рекламы в городских сообществах.
Суммы меня пугали. На банковской карте оставалось всего семнадцать тысяч рублей. До следующей зарплаты предстояло ждать ещё две недели.
И всё же один вариант существовал. В нашей с Игорем квартире была просторная кладовая площадью три с половиной квадратных метра. С небольшим окном во двор и высоким потолком. Я давно мечтала обустроить там собственный художественный уголок. Но Игорь всегда отмахивался, уверяя, что помещение нужно для хранения инструментов.
Теперь инструменты вполне можно было перенести в маленькую кладовку возле коридора.
Следующим утром я позвонила директору художественной школы и сообщила, что собираюсь увольняться. На другом конце провода надолго воцарилась тишина. Затем она осторожно спросила:
— Марина, ты хорошо всё обдумала?
— Да.