Игорь осторожно опустил квартирные ключи на тумбочку, словно выложил из кармана несколько ненужных монет. Затем повернулся ко мне, посмотрел прямо в глаза и произнёс всего одну фразу:
— Ты всё равно ничего не добьёшься.
Замок негромко щёлкнул. В прихожей ещё витал аромат его одеколона — того самого, который я неизменно дарила ему на день рождения последние семь лет. Я стояла босыми ногами на кафельном полу. Плитка неприятно холодила ступни. Помню, как рассматривала маленькие квадратики на полу и мысленно пересчитывала их, лишь бы не расплакаться.
Семнадцать лет общей жизни. Одиннадцать из них мы были официально женаты. Последний год он словно перестал меня видеть. Смотрел мимо, будто между нами находилось мутное стекло. По утрам уходил, даже не попрощавшись. Вечерами возвращался, не выпуская телефона из рук, и загадочно улыбался чему-то на экране.
В его жизни появилась Алина. Двадцатишестилетняя девушка, специалист по маркетингу, с квартирой на Ленинском проспекте. Только узнала я об этом вовсе не от мужа. Мне рассказала Светка, случайно увидевшая их вдвоём в кафе на Тверской. Когда она позвонила, то несколько минут не решалась заговорить. А потом наконец выдавила:
— Мариш, только ты держись, пожалуйста.
И я держалась. Целых шесть месяцев. Притворялась, что не вижу сообщений, приходящих ему глубокой ночью. Продолжала готовить ужины, к которым он почти не притрагивался. Заправляла нашу общую кровать, хотя по ночам муж неизменно отворачивался ко мне спиной.
А однажды апрельским вечером он достал дорожную сумку и принялся складывать вещи. Объяснил, что больше так жить не намерен. Что я остановилась в развитии, ничем не интересуюсь, не стремлюсь к большему и давно потеряла прежний огонь в глазах. Напомнил, что работаю обычной преподавательницей в художественной школе за двадцать восемь тысяч рублей, тогда как все заботы о семье якобы лежат на его плечах.
А напоследок добавил те самые слова. Что ничего путного у меня в жизни не получится.
Я захлопнула за ним дверь и дважды провернула ключ в замке. Несколько мгновений стояла неподвижно, потом медленно прошла на кухню. Там на столе оставались две тарелки с недоеденным пловом. Моя и его. В его тарелке еда практически не была тронута. Я высыпала всё в мусорное ведро и почему-то долго наблюдала, как отдельные рисинки цепляются за стенки чёрного пакета.
В ту первую ночь сон так и не пришёл. Я устроилась на половине кровати, где всегда спал Игорь, хотя сама двенадцать лет привыкла лежать возле стены. Теперь вся кровать принадлежала мне. Можно было занять любое место. И именно эта неожиданная свобода пугала сильнее всего.
Утром я зашла в ванную комнату. Из смесителя над раковиной размеренно падали капли. Ещё в январе Игорь обещал разобраться с неисправностью. Но уже наступил апрель, а кран продолжал течь. Я смотрела, как собирается прозрачная капля, тяжелеет и падает вниз. Потом следующая. И ещё одна. Поднесла руку к воде. Она оказалась обжигающе холодной.
Я набрала номер Ксюши. Мы вместе учились в университете, а теперь она работала психологом в частной клинике. Я приготовилась долго рассказывать, что произошло, но сумела произнести лишь одно слово:
— Ушёл.
Ксюша мгновенно поняла, о ком речь.
— Приезжай ко мне. Прямо сейчас.
Я отправилась к ней на автобусе. Напротив сидела девочка лет четырнадцати и что-то увлечённо изображала в школьной тетради. Постепенно на бумаге появился голубь. Немного неровный, не слишком правильный, но удивительно живой. Я смотрела на её рисунок и никак не могла отвести взгляд.
КсюШина кухня встретила меня запахом свежего кофе. Подруга поставила передо мной большую белую кружку с тонкой синей полоской вдоль края. Присела рядом и ничего не спрашивала. Просто терпеливо ждала, пока я заговорю.
А когда я наконец начала рассказывать, остановиться уже не смогла. Вспоминала ключи на тумбочке, знакомый аромат одеколона, молодую Алину, выброшенный плов и последние слова мужа.
— Он специально произнёс это так, чтобы ты никогда не забыла, — негромко сказала Ксюша. — Чтобы постепенно начала воспринимать его слова как истину. В психологии это называют установкой.
— А вдруг он действительно прав?
— В чём именно?
— В том, что я никогда ничего не достигну.
Подруга долго и внимательно смотрела на меня, затем отодвинула чашку.
— Мариш, тебе тридцать семь. Ты посвятила преподаванию двадцать лет. Ты создала собственную систему обучения, которую применяют ещё три художественные школы нашего города. И после всего этого ты всерьёз думаешь, будто ничего в жизни не добилась?
Я растерялась и не нашлась с ответом. Собственная методика у меня действительно существовала. Придумала я её в тот период, когда мы с Игорем отчаянно мечтали о ребёнке. Стать матерью тогда не получилось. Зато появилась авторская программа. Благодаря ей дети начинали осваивать акварель уже с четырёхлетнего возраста, а желающих попасть на занятия было больше, чем свободных мест.