К утру Круку привезли зажигалку и лист. Он смотрел на них долго, почти не двигаясь. Кричать не стал. В его голове всё сложилось слишком быстро: коды, казино, арсенал, долг, найденная вещь. Паранойе не нужны доказательства. Она сама дорисовывает недостающее.
Назара вызвали в кабинет. Разговор длился недолго. Начальник службы безопасности клялся, что его подставили, что это грубая игра, что он никогда бы не предал. Но Крук уже смотрел на него не как на человека, а как на дыру в стене. Два глухих выстрела оборвали оправдания.
Тело Назара вынесли через чёрный ход, завернув в ковёр. Крук думал, что избавился от предателя. На самом деле он сам вырвал один из последних несущих камней собственной империи.
Смерть Назара не принесла Круку облегчения. Она запустила именно то, чего Марина добивалась. Слух разошёлся быстрее приказов: Крук убил своего ближайшего человека. Не чужого, не случайного, не новичка — того, кто годами отвечал за его безопасность.
Бригадиры начали переглядываться. Рядовые боевики, ещё вчера готовые ради авторитета босса ломать чужие двери, теперь спрашивали себя, кто будет следующим. В банде дисциплина держалась на страхе перед внешним врагом и вере в силу главаря. Когда страх повернулся внутрь, вера исчезла. Люди стали пропадать. Один ночью увёз семью. Другой не вышел на дежурство. Третий бросил машину у вокзального тупика и растворился. Никто уже не хотел умирать за человека, который мог принять подозрение за приговор.
Марина наблюдала за этим не с улицы, а из кабинета полковника Приходько, начальника местного милицейского управления. Кабинет был просторный, с тяжёлым столом, выцветшим ведомственным флагом в углу и запахом старого табака. Сам Приходько сидел напротив, краснолицый, потный, с крупными руками, которые никак не могли найти себе места. Он теребил край галстука и старался выглядеть оскорблённым, но страх проступал через каждую складку его лица.
Марина положила перед ним раскрытую тетрадь.
— Двадцать пятое августа, — ровно сказала она. — Крупная сумма полковнику Приходько за прекращение проверки по вымогательству на рынке. Двенадцатое сентября — ещё одна сумма за игнорирование заявлений жителей частного сектора. Восьмое октября — отдельная выплата за сопровождение перевозки через город. Продолжать?
Приходько сглотнул. Его глаза метнулись к двери, где стояли двое бойцов в чёрных масках.
— Марина Остаповна, — начал он сипло, пытаясь вернуть голосу служебную твёрдость. — Вы же понимаете, какое время. Тут все как-то выживают. Если это поднять, полуправления ляжет. Город останется без милиции.
— Город давно без милиции, — отрезала Марина. — Вы не защищали людей. Вы обслуживали бандитов.
Он опустил взгляд.
— Что вы хотите?
— Результат. Прямо сейчас вы блокируете легальные счета всех структур, связанных с Круком: автосалоны, рыночные павильоны, строительные фирмы, охранные конторы. Ваши люди задерживают членов группировки за любое нарушение — документы, оружие, хулиганство, сопротивление, мне всё равно. К вечеру изоляторы должны быть заполнены его людьми. Он должен потерять улицу.
— А если они начнут стрелять?
— Им почти нечем стрелять. Арсенал у меня. А те, у кого осталось личное оружие, сейчас слишком заняты страхом. Они привыкли, что вы их прикрываете. Когда поймут, что вы повернулись против них, сломаются.
Приходько вытер ладонью лоб.
— Вы требуете, чтобы я пошёл против тех, кто меня кормил.
— Я предлагаю вам выбрать, где вы встретите завтрашнее утро. В этом кабинете, выполняя приказ, или в закрытом изоляторе большого города, где бывших милиционеров не любят сильнее, чем обычных преступников. Тетрадь может уйти наверх уже сегодня.
Полковник долго молчал. Потом потянулся к телефону.
К вечеру город изменился. На улицах появились усиленные патрули. Машины круковских останавливали одну за другой, людей вытаскивали на мокрый асфальт, проверяли документы, находили ножи, пистолеты, чужие права, запрещённые вещества, старые ориентировки. Рынок оцепили под предлогом проверки. Финансовая служба заморозила счета связанных фирм. Вчерашние покровители внезапно стали исполнителями чужой воли.
Торговцы смотрели на это из-за прилавков и не верили. Те самые громилы, которые годами собирали дань, теперь стояли лицом к стене, растерянные и злые. Никто не произносил вслух слово «конец», но оно уже висело над городом.
К пятому дню у Крука почти ничего не осталось. Из двух сотен активных людей рядом держались не больше полутора десятков — самые отчаянные или те, кому уже некуда было бежать. Денег не было, арсенала не было, связь с милицией оборвалась. Приходько перестал брать трубку. Бригадиры исчезали, телефоны молчали, машины не возвращались.
Крук метался по кабинету, пил прямо из бутылки и всё чаще ловил себя на мысли, что его стирают не как врага, а как ошибку в документе. Методично, без ярости, без лишних жестов.
Когда телохранитель доложил, что пришёл человек «от Бугая», Крук сначала не поверил. В кабинет втолкнули избитого подручного — одного из тех, кто приходил к Ганне Степановне. Лицо его распухло, одежда была порвана, руки дрожали.