Часы, которые больше не отстают

У Ирины уже двадцать лет были ключи от маминой квартиры, и за всё это время ей ни разу не приходило в голову, что открывать дверь ими стоило бы потише.

В то субботнее утро она, как обычно, поднялась на третий этаж с двумя пакетами продуктов. Кефир, творог, батон, банка зелёного горошка и сетка мандаринов — без них мама зимой просто не могла обходиться. Ирина придержала дверь плечом, оставила пакеты возле коврика, нагнулась, чтобы расстегнуть сапог, и уже собиралась громко произнести привычное: «Мам, это я!»

Но так и не произнесла.

Из кухни доносился смех. Мамин — звонкий, искренний, с забавным всхлипыванием в конце, которого Ирина, кажется, не слышала уже несколько лет. Следом раздался низкий мужской голос:

— Галина Фёдоровна, я ведь говорил, что капать перестанет. Там всего-то прокладку нужно было заменить, а вы уже сантехника собирались вызывать.

В прихожей пахло жареной картошкой и свежесваренным кофе. Настоящим, приготовленным в турке. Хотя последние несколько лет мама пила исключительно растворимый, объясняя это словами: «Ради кого мне эту турку доставать?»

Ирина осторожно шагнула вперёд и заглянула на кухню. Мама стояла возле плиты в розовой блузке с маленькими пуговицами, которую обычно надевала только по праздникам. На шее красовались бусы. На столе стояли тарелка с драниками, мисочка сметаны и две чашки. А за столом, спиной к холодильнику, сидел Пётр Лукьянович с пятого этажа. Именно тот сосед, который всегда придерживал для Ирины дверь лифта и здоровался возле почтовых ящиков, почему-то отводя глаза в сторону.

Ирина и сама не поняла, отчего вдруг попятилась назад. В голове мелькнула единственная мысль: лучше уйти. Оставить продукты так, словно она вообще не приходила. Она поспешно сунула ногу обратно в сапог, подхватила сумку и уже потянулась к дверной ручке, оглянувшись через плечо в сторону кухни.

— Ира? — мама выглянула из кухни, держа в руке лопатку. — Ты чего там стоишь? Даже не думай убегать, проходи, позавтракай с нами.

Ирина убрала руку с дверной ручки. Её взгляд невольно остановился на вешалке. Между маминым пуховиком и клетчатым шарфом по-прежнему висело тёмное отцовское пальто. Папы не стало четыре года назад, но пальто так и осталось на прежнем крючке. Мама всегда говорила, что без него прихожая кажется какой-то пустой.


Завтракали они втроём. Вернее, завтракали мама с Петром Лукьяновичем, а Ирина сидела перед тарелкой драников и отвечала исключительно односложно. «Да». «Нет». «Нормально». Сосед, похоже, быстро всё понял. Он доел свою порцию, поблагодарил хозяйку, ополоснул чашку под краном, который теперь действительно не протекал, и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Спасибо вам, Галина Фёдоровна. Если что-нибудь понадобится, стучите.

Едва в замке щёлкнул ключ, Ирина отодвинула от себя тарелку.

— Мам, и давно у тебя такое происходит?

— Что именно «такое»?

— Да вот это всё. Сосед за завтраком. Кофе из турки. Твоя праздничная блузка.

Мама положила лопатку на край сковороды и неторопливо вытерла руки кухонным полотенцем.

— Пётр Лукьянович починил мне кран. А я в благодарность угостила его завтраком. Разве в этом есть что-то плохое?

— Мама, тебе шестьдесят пять лет! — Ирина сама услышала, насколько громко прозвучали её слова, но остановиться уже не могла. — Ты вообще представляешь, как это со стороны выглядит? Наверняка весь подъезд уже сплетничает. Папино пальто ещё в прихожей висит, а ты тут постороннему мужчине драники готовишь.

— В прихожей висит пальто, Ира. Не папа.

— Не придирайся к словам! Ты ведь совершенно не знаешь этого человека! Сегодня он тебе кран чинит, завтра полочку повесит, а потом оглянуться не успеешь, как он уже здесь поселится. Ещё и на квартиру твою позарится. Ты у меня слишком доверчивая, тебя кто угодно вокруг пальца обведёт.

Мама ничего не отвечала. Она водила ладонью по салфетке, лежавшей на столе, разглаживая её снова и снова, словно пыталась убрать невидимую складку. А Ирина продолжала говорить. О том, какие бывают люди, о возрасте, о необходимости думать головой, о том, что именно она, Ирина, несёт за мать ответственность. Она говорила тем же строгим, назидательным тоном, каким когда-то мама отчитывала её, пятнадцатилетнюю девчонку, за слишком поздние возвращения домой.

Наконец мама подняла глаза.

— Ты всё сказала?

— Мам, я ведь ради твоего же блага стараюсь.

— Хорошо, Ира. Пусть будет по-твоему. Больше он сюда не придёт.

Она произнесла это совершенно спокойно, без слёз и даже без обиды в голосе. Потом поднялась, тщательно вымыла турку, насухо вытерла её и убрала в самый дальний кухонный шкаф, за кастрюли. Туда, где она простояла столько лет.

Домой Ирина уезжала с твёрдой уверенностью, что поступила правильно. Спускаясь по лестнице, она даже не стала дожидаться лифта, чтобы случайно не столкнуться с Петром Лукьяновичем.


Прошло три недели.