Часы, которые больше не отстают

Во время телефонных разговоров мама теперь отвечала короткими фразами: «Всё нормально», «Ничего интересного», «Да что у меня нового может случиться?». Раньше она могла по полчаса рассказывать дочери о прогулке в парке, об очереди на почте или о соседке со второго этажа, которая опять перекрасила волосы. Теперь же разговоры едва продолжались две минуты.

В очередную субботу Ирина снова приехала с продуктовыми пакетами. В квартире царила тишина, лишь телевизор в комнате безостановочно что-то бормотал. Мама сидела в старом, выцветшем домашнем халате. На кухонном столе стояла банка растворимого кофе.

— Мам, ты хоть в парк выходишь? — поинтересовалась Ирина.

— Нет, не хожу. Холодно сейчас.

Хотя всего месяц назад никакой холод ей не мешал.

С Петром Лукьяновичем Ирина столкнулась внизу, возле почтовых ящиков. Казалось, он специально её поджидал. В руках сосед держал полулитровую банку мёда, бережно завёрнутую в газетную бумагу.

— Ирина, простите, что задерживаю вас, — произнёс он, смущённо переминаясь с ноги на ногу. — Не могли бы вы передать это вашей маме? Брат со своей пасеки привёз, мёд гречишный. Она как-то рассказывала, что в детстве ела только такой. Сам я относить не стану. Она попросила меня больше не заходить, вот я и не прихожу.

Ирина приняла банку. Та оказалась довольно тяжёлой и ещё хранила тепло его ладоней.

— Пётр Лукьянович, я хотела…

— Вы только ничего такого не подумайте, — мужчина покачал головой. — Я прекрасно понимаю, что вы за маму переживаете. Это естественно, так и должно быть. Мне от неё совершенно ничего не надо. Просто вдвоём одиночество переносить легче. Я ведь свою Анну тоже помню. Каждый день вспоминаю. А с вашей мамой мы разговаривали о них обоих. Она так много и тепло рассказывает о вашем отце, что мне иногда кажется, будто я сам был с ним знаком.

Он коротко кивнул и направился к выходу, слегка ссутулившись, в своей неизменной кепке.


Мама приняла банку мёда, несколько раз повернула её в руках, но не произнесла ни слова. Лишь осторожно поставила на полку, выбрав самое заметное место.

Ирина присела на табурет и машинально посмотрела на кухонные часы. Папины часы — круглые, с белым циферблатом. Они всегда отставали ровно на пять минут. Отец постоянно обещал их починить, но однажды просто махнул рукой и сказал: «Пусть у нас будет собственное время». Ирина выросла, привыкнув к этим пяти минутам, и давным-давно перестала обращать на них внимание.

Но сейчас стрелки показывали точное время, совпадавшее с тем, что светилось на экране её телефона.

— Мам, а что с часами?

— Пётр Лукьянович починил. Ещё осенью.

Ирина долго смотрела на циферблат. Осенью. Значит, всё началось уже несколько месяцев назад. Она исправно приезжала каждую субботу, привозила маме кефир и мандарины, проводила с ней час, расспрашивала о здоровье и делах, после чего отправлялась домой. И за всё это время ни разу не заметила ни исправленных часов, ни маминой счастливой улыбки, ни того, что она снова стала регулярно гулять в парке. А сосед заметил абсолютно всё. Даже запомнил, какой именно мёд мама любит с самого детства.

Вечером Ирина рассказала о случившемся мужу. Олег молча выслушал её, а потом отложил вилку.

— Ира, а чего ты, собственно, добивалась? Чтобы твоя мама до конца жизни сидела перед телевизором и ждала субботы, когда ты приедешь с очередной бутылкой кефира?

Ей очень захотелось обидеться на эти слова. Но почему-то не получилось. Потому что именно этого она, оказывается, и хотела. Чтобы мама оставалась такой, какой была всегда. Чтобы в её квартире ничего и никогда не менялось: отцовское пальто висело на крючке, часы продолжали отставать на пять минут, а турка пылилась за кастрюлями в дальнем шкафу. Словно это был музей, куда можно наведываться каждую субботу и убеждаться, что всё осталось на прежних местах.

Вот только мама в этом музее была не экспонатом, а живым человеком. И ей исполнилось всего шестьдесят пять, а вовсе не сто лет.


В следующую субботу Ирина впервые за двадцать лет позвонила маме заранее, прежде чем отправиться к ней.

— Ира? — в мамином голосе послышалась тревога. — Что-то произошло?

— Нет, мамочка. Просто решила спросить, можно ли мне сегодня к тебе приехать.

На другом конце провода повисло молчание.

— Конечно, можно. Разумеется, приезжай.

На этот раз Ирина привезла «Киевский» торт. Сама поставила чайник, нарезала торт на кусочки и долго собиралась с мыслями, не зная, как начать разговор. Мама молча ждала, сложив руки на коленях.

— Мам, пожалуйста, прости меня, — наконец произнесла Ирина. — Я тогда столько ужасных вещей тебе наговорила, что мне до сих пор стыдно. Мне казалось, будто я защищаю тебя от неприятностей. А на самом деле я просто испугалась. Испугалась того, что у тебя появилась своя жизнь, о которой я ничего не знаю. Что ты, оказывается, можешь быть счастливой и без моего участия.

Мама отвернулась к окну. Ирина заметила, как та поспешно прикоснулась кончиком пальца к уголку глаза, смахивая подступившую слезу.

— Мамочка, ты имеешь полное право жить так, как тебе хочется. Если тебе приятно пить кофе вместе с Петром Лукьяновичем, значит, пейте на здоровье. Пригласи его в гости. Хоть прямо сегодня.

— А как же папа? — едва слышно спросила мама. — Только пальто я снимать не стану, Ира. Пусть продолжает висеть. Пётр всё понимает. Он сам однажды заметил, какое это хорошее пальто, добротное.

— Конечно, пусть висит, — согласилась Ирина, кивнув. — И ещё кое-что. Отныне я всегда буду звонить тебе, прежде чем приходить.

Мама вдруг рассмеялась. Тем самым звонким смехом, с забавным всхлипыванием в конце.

— А ключи-то хоть не заберёшь у меня обратно?

— Ключи оставлю себе. На всякий случай. Но обещаю сначала звонить.

Когда Ирина обувалась в прихожей, мама уже доставала из дальнего кухонного шкафчика свою турку. Затем взяла телефон, и до Ирины донёсся её оживлённый голос:

— Пётр Лукьянович, здравствуйте, это Галина. У меня тут торт остался… «Киевский»… Да что вы, какое неудобство! Конечно, заходите.

Ирина осторожно прикрыла за собой дверь. Но на этот раз вовсе не потому, что пыталась незаметно сбежать.