Кастрюля для борща у Марины была огромная — на шесть литров. Олег когда-то посмеивался: зачем двум людям такое ведро, мы ведь не столовая. Марина отвечала, что мало ли что случится, вдруг кто-нибудь приедет в гости. И кто-нибудь действительно приезжал. Причём настолько часто, что со временем шестилитровая кастрюля уже совсем не казалась ей слишком большой.
Дядя Василий обычно звонил по четвергам ближе к вечеру. Сначала долго расспрашивал, какая в Киеве погода, будто в Коростене прогноз по телевизору не показывали. Потом тяжело и протяжно вздыхал в трубку, и Марина уже заранее понимала: сейчас начнётся.
— Давление скачет, Маринка. Спина с утра вообще не разгибается. А к нашим врачам разве попадёшь? Две недели очередь, а потом заходишь, и тебе говорят: «Пейте больше воды и поменьше нервничайте». У вас там, говорят, в частной клинике можно за один день всё проверить?
— Можно, дядя Вася. Я посмотрю, куда тебя записать.
— Ну посмотри, посмотри. Ты же там всё знаешь.
Марина находила клинику, записывала его на приём, отправляла адрес и время. А уже в субботу утром дядя Василий появлялся у двери с клетчатой дорожной сумкой, где лежали тапочки, зубная щётка и пачка печенья «к чаю». Печенье, правда, потом он обычно съедал сам.
Василий Петрович был младшим братом мамы Марины. Нины Ивановны не стало три года назад, и с тех пор дядя будто решил, что теперь именно Марина должна заботиться о нём вместо покойной сестры.
Мама действительно очень любила брата. Он вырос без отца, был самым младшим ребёнком в семье, и Нина Ивановна всю жизнь его выручала: то денег даст взаймы, то передаст домашнее сало, то часами слушает по телефону его жалобы, пока у неё самой на кухне картошка подгорает.
— Родным надо помогать, доченька, — часто говорила она. — Потерпи. Василёк не плохой человек, он просто такой по характеру.
Марина эти слова запомнила.
И терпела.
Терпела, когда дядя за ужином начинал рассуждать о том, что в Киеве всё безумно дорого, а люди здесь какие-то «неискренние». Терпела, когда ночью он включал телевизор почти на полную громкость, потому что «у себя дома привык именно так». Терпела, когда утром на кухне оставалась гора грязной посуды, а дядя уже устраивался на балконе с газетой и интересовался, скоро ли будет завтрак.
Через некоторое время к дяде Василию присоединилась ещё и Юля. Она была внучкой Василия Петровича, дочерью его сына Павла, но в семье её давно привыкли называть племянницей Марины, и никто уже не задумывался, насколько это правильно.
Юле было двадцать шесть. Длинные ногти, телефон в руках и вечная проблема с разряженной батареей именно тогда, когда это было особенно неудобно.
— Марин, а у тебя зарядка есть? А крем для рук? А можно твою сыворотку попробовать? Я свою дома оставила.
Юля приезжала то на собеседование, то за покупками, то к подруге на Троещину, но потом всё равно возвращалась ночевать к Марине, потому что «у подруги слишком тесно».
Она могла до двух часов ночи сидеть на кухне и рассказывать про своего парня, про начальницу, которая якобы постоянно к ней придирается, про то, что в Коростене невозможно найти нормальную работу.
Марина слушала, кивала, подливала чай и время от времени поглядывала на часы.
Ей в восемь утра нужно было уже быть в офисе.
При этом за все эти ночные разговоры Юля ни разу не спросила, как живёт сама Марина и как вообще у неё дела.
Первым терпение закончилось у Олега.
Это случилось в октябре, после очередных выходных, когда дядя Василий приехал «на обследование», а затем решил задержаться ещё на две ночи, потому что в понедельник, по его словам, был «неудобный автобус».
Олег молча сложил диван в гостиной, вынес на балкон подушку, пропитавшуюся запахом дядиных лекарств, а потом сел напротив Марины.
— Марин, я не имею ничего против твоих родственников. Правда. Но просто посчитай: за последние два месяца у нас гости были уже пять раз. Пять, Марина. Я даже не помню, когда мы с тобой последний раз спокойно провели вечер вдвоём.
— Олег, ну это же дядя…
— Я знаю, что дядя. И ещё я знаю, что мы собирали деньги на ремонт кухни, а в итоге значительная часть зарплаты ушла на продукты для гостей. И ни разу, слышишь, ни одного раза они не приехали хотя бы с пакетом яблок. Ты для них уже не племянница. Ты для них бесплатный отель, где ещё и кормят.
Марина хотела возразить, но не смогла подобрать ни одного убедительного слова.
Потому что Олег говорил правду.
И она сама уже давно это понимала.
Просто боялась признаться себе и сказать вслух.
— Мама просила меня его не бросать, — тихо проговорила Марина.
— Мама просила помогать ему. Но она не просила позволять ему ездить на тебе, — Олег взял жену за руку. — Это совсем не одно и то же, Марин.
В ноябре в Киеве уже третий день подряд моросил холодный дождь. Марина вернулась с работы продрогшая, в мокрых сапогах, и первым делом пошла на кухню ставить чайник.