Платье она отнесла обратно на третий день.
Купила его в среду — тёмно-синее, с маленькой пуговицей почти у самого горла, в небольшом магазинчике возле остановки, где продавщица каждой покупательнице обязательно говорила, что вещь сидит на ней просто замечательно. Ольга Николаевна тогда долго рассматривала себя перед зеркалом, поворачивалась то одним плечом, то другим и думала: всё-таки на сорокалетие родной дочери в повседневной одежде не приходят.
А в четвер позвонила Вероника.
Звонила она нечасто, обычно ограничивалась короткими сообщениями — всё по делу: «как ты?», «давление проверяла?». Но на этот раз говорила бодро и быстро, будто мысленно уже успела перескочить через десяток следующих дел.
— Мам, я вот зачем звоню. Мы с коллегами решили отпраздновать мой юбилей. Снимем зал в кафе, человек на двадцать. Я тут подумала… ты ведь всё равно там не очень впишешься. Компания молодая, шумная, тебе будет тяжело. Да и разговоры у нас свои, в основном про работу. Ты ведь не обидишься?
— Не обижусь, — ответила Ольга Николаевна. — Празднуй так, как тебе хочется.
— Точно? Ты как-то странно разговариваешь.
— Нормально я разговариваю. У меня вода на плите.
Никакой воды на плите не было.
Голос у неё не дрогнул ни разу. Тридцать два года работы в школе, русский язык и литература, двадцать из них — классное руководство. После стольких родительских собраний поневоле научишься говорить так, чтобы никто не понял, что у тебя в этот момент творится внутри.
Вечером она всё-таки прогладила новое платье. Просто по привычке — раз уж куплено, пусть висит аккуратно. А в субботу сложила его обратно в пакет, нашла чек — чеки Ольга Николаевна сохраняла всегда, даже от носков, — и на маршрутке поехала в магазин.
— Не подошло? — спросила продавщица.
— Не подошло, — согласилась Ольга Николаевна.
После этого она перестала звонить первой.
Раньше набирала дочь каждые два-три дня. Спрашивала, что та готовила, как идут дела на работе, не привезти ли банку салата, потому что огурцов в этом году уродилось столько, что ставить уже некуда. Теперь не спрашивала ничего. Не из-за обиды — из уважения к решению Вероники. По крайней мере, самой себе она объясняла именно так. Если человек прямо сказал, что ты не вписываешься, значит, не стоит лишний раз мелькать перед глазами.
Юбилей пришёлся на субботу. Утром Ольга Николаевна сама не заметила, как достала с полки миску и принялась замешивать тесто.
Медовик она пекла Веронике каждый год, с тех самых пор, как той исполнилось семь. Коржи — тоненькие, восемь штук, каждый раскатывался прямо на пергаменте и выпекался не больше четырёх минут, иначе начинал гореть. Крем — сметанный, без сгущёнки, именно такой дочь любила с детства. Маленькая Вероника когда-то постоянно вертелась у неё под локтем и ждала, пока мама даст обрезанные края от коржей — хрустящие кусочки казались ей вкуснее всего.
Торт получился высоким и ровным. Ольга Николаевна поставила его в холодильник на верхнюю полку, целиком, даже не разрезав. Подумала: в понедельник занесу дочери. А потом поймала себя на мысли — куда именно занесу.
Вечером она всё же открыла соцсети, хотя заранее обещала себе туда не заходить. Фотографии из кафе уже выложили. Длинный стол, воздушные шары, Вероника в кремовой блузке, которую мать прежде никогда на ней не видела. Молодые лица, бокалы, кто-то в центре кадра в смешной праздничной шляпе.
А на третьей фотографии была Людмила. Мать Вероникиной подруги Иванки. Шестьдесят три года, сидит между молодыми девушками, смеётся, подперев щёку ладонью.
Ольга Николаевна долго смотрела на этот снимок. Потом заблокировала телефон, положила его экраном вниз и пошла мыть кухонное окно, хотя оно и так было чистым.
Вероника позвонила спустя девять дней. Было воскресенье, семь часов вечера, за окном уже стемнело, а во дворе ветер срывал с каштанов последние листья и гнал их вдоль гаражей.
— Мам, ты куда вообще пропала? — сразу спросила она. — Я тебе звоню, звоню. Тебе совсем не интересно, как я живу?
— Ты звонила один раз, во вторник, и я ответила, — спокойно сказала Ольга Николаевна. — А сама не звоню, потому что ты сказала, что я не вписываюсь. Не хочу тебе мешать. Если понадоблюсь — номер ты знаешь.
В трубке наступила тишина. Потом Вероника тяжело выдохнула:
— Ну ты даёшь, мама.
После этого сказала, что у неё на плите что-то закипает и она перезвонит. Но не перезвонила ни тем вечером, ни на следующий день.
Ольга Николаевна не позволяла себе сидеть и бесконечно прокручивать случившееся в голове. Она слишком хорошо знала за собой такую привычку — вытащить из памяти все мелочи за последние тридцать лет и перебирать их одну за другой, словно гречневую крупу. Поэтому старалась этого не делать.
В четверг отправилась в районную библиотеку, где дважды в месяц собирался кружок лоскутного шитья. Ходила она туда не потому, что безумно любила иголку и нитки, а лишь затем, чтобы не застревать в четырёх стенах. Когда-то соседка Валентина Петровна практически силой привела её туда, а с тех пор каждый раз заходила за ней, звоня в дверь ровно в половине второго.