Цыганка остановилась рядом с бедной женщиной и тихо произнесла: «Твои руки помнят то, что ты сама о себе забыла»
Под ноги торговки подкладывали старые кирпичи, чтобы хоть немного отгородиться от ледяного асфальта. Вдоль рыночного забора теснились прилавки, а над ними перекликались голоса — кто-то обсуждал очередное отключение воды, кто-то ругал автобус, который опять не пришёл по расписанию. Сентябрь подходил к концу. Между ящиками тянуло сырой бумагой, а от дальнего ряда доносился сладковатый запах подгнивших яблок.
Самое крайнее место под навесом занимала женщина, которую здесь почти никто не называл по имени. Да и имени её никто не знал. Крыша заканчивалась прямо над её головой. Вместо стула стоял перевёрнутый пластиковый ящик, а всё имущество умещалось перед коленями: стопка газет, небольшая коробка и пузырёк с мучным клейстером.
Газетный лист ложился по диагонали, ноготь быстро проводил по сгибу. Ещё несколько точных движений — и страница с давно никому не нужными новостями превращалась в аккуратный острый кулёк. Женщина промазывала край, плотно прижимала шов и сразу бралась за следующий лист. Соседкам такие кульки были нужны для семечек, сушёных яблок и мелкого товара. Иногда за работу ей давали несколько монет, но чаще расплачивались куском хлеба или чем-нибудь из еды.
Руки двигались настолько уверенно, что казалось, будто лицо женщины вообще не участвует в этом занятии. Пальцы не искали правильного положения, ничего не переделывали, не возвращались к уже сделанному. Они будто сами знали порядок движений, пока хозяйка этих рук смотрела перед собой усталым, почти безжизненным взглядом.
Высокая цыганка в длинной юбке уже прошла мимо. Её браслеты тихо звякнули, алые маки на чёрном платке качнулись — и внезапно женщина остановилась. Постояла секунду, вернулась на несколько шагов и замерла возле пластикового ящика. Смотрела она не в лицо незнакомке, а на её пальцы.
— Покажи ладонь.
Женщина подняла голову. За последние месяцы она научилась безошибочно узнавать в чужих голосах жалость, раздражение и брезгливость. Чаще всего прохожие вообще предпочитали делать вид, будто её нет. Но сейчас в голосе цыганки не было ни презрения, ни попытки пожалеть. Именно это и заставило растеряться.
— У меня денег нет.
— А я разве деньги попросила? Дай руку.
Женщина вытерла пальцы о старое полупальто и протянула ладонь. Цыганка взяла её обеими руками, повернула к свету и стала внимательно рассматривать. Затем медленно провела пальцем вдоль указательного пальца. Сбоку тянулась узкая жёсткая мозоль — гладкая, будто отполированная годами. После работы на земле след был бы совсем другим. От швабры, тряпки или ведра такие мозоли тоже не появлялись.
Цыганка коснулась уплощённых подушечек пальцев, словно пыталась понять, к какому предмету они прижимались десятилетиями, а затем наклонилась ближе.
— Ты раньше не просила милостыню. Слышишь меня? Эти руки принадлежали мастеру. Посмотри на них внимательно.
Женщина опустила глаза. Собственная ладонь вдруг показалась ей чужой вещью. Эту мозоль она замечала каждый день, однако ни разу не задавалась вопросом, почему она находится именно здесь. Теперь крохотный след на коже неожиданно превратился в загадку, ответа на которую у неё не было…
Почти годом раньше, глубокой ноябрьской ночью, её привезли в районную больницу. Водитель грузовика заметил на трассе одинокую фигуру примерно в двадцати километрах от города. Женщина брела вдоль кювета в одном сапоге и никак не реагировала, когда мужчина пытался её окликнуть.
Он довёз незнакомку до приёмного отделения, оставил фамилию и номер телефона, после чего уехал. Позже по записанному номеру дозвониться так и не удалось. Врачи тем временем занимались сильным переохлаждением, многочисленными ушибами и глубокой рваной раной на затылке, напоминавшей след от удара о камень или бетон.
Ни документов, ни сумки у женщины не нашли. В карманах обнаружились только расчёска, несколько кусочков сахара, завёрнутых в бумагу, и необычная тяжёлая металлическая вилка с двумя зубцами. Странный предмет, похожий на маленькую рогатину, записали как вещь неизвестного назначения и положили в пакет вместе с остальными находками.
В больнице она провела одиннадцать суток. Невролог, раздумывая над записями, машинально рисовал на полях бланка спирали. В выписке появились слова «ретроградная амнезия» и рекомендация продолжить наблюдение по месту жительства. При этом место жительства предполагалось столь же очевидным, как имя, фамилия, возраст и прежняя жизнь. Но назвать ничего из этого женщина не могла.
Дважды к ней приходил участковый с ориентировками. Спрашивал фамилию, пытался выяснить хотя бы имя, показывал сведения о людях, числившихся пропавшими. Женщина не отказывалась отвечать — ей просто нечего было сказать. Даже фраза «я забыла» казалась ей неправильной. В слове «забыла» содержалось обещание, будто воспоминание где-то существует и к нему можно найти дорогу. Внутри же не было ни одной ниточки. Она даже не знала, сколько ей лет.