Геннадий был твёрдо убеждён: ремонт сейчас важнее, а сын со временем смирится. Пса всё-таки отвезли в приют, несмотря на слёзы и просьбы ребёнка. Но спустя одиннадцать дней Марина вошла в комнату Лёши и увидела рисунок, из-за которого привычная жизнь вдруг треснула по швам.
У самой входной двери стоял пакет. Вернее, два пакета: в одном лежали собачьи миски, во втором — остатки корма и тот самый резиновый мячик, который Тузик волочил по квартире почти с того дня, как научился уверенно бегать.
Лёша заметил их ещё до того, как успел снять кроссовки.
Тузик ткнулся влажным носом в колено мальчика и так радостно замахал хвостом, что задел пакет. Внутри тихо звякнула миска. Рыжая шерсть пахла улицей, мокрыми листьями и чем-то тёплым, родным, чисто собачьим — тем запахом, от которого у Лёши каждый раз болезненно сжималось где-то под рёбрами. Он присел, обхватил пса руками. Тузик замер, всем боком прижался к его клетчатой рубашке и устроил морду у мальчика на плече.
Левая задняя лапа снова неловко подвернулась. С самого щенячьего возраста пёс прихрамывал на неё, и Лёша давно привык поддерживать его сбоку, когда Тузик садился.
На кухне тихо шумел чайник. Мама стояла возле плиты и крутила на пальце обручальное кольцо. Быстро, почти машинально — так она всегда делала, когда собиралась сказать что-то тяжёлое, но никак не могла подобрать подходящие слова. Отец сидел за столом с прямой спиной, сцепив руки перед собой. Чашка с кофе стояла точно посередине блюдца.
— Мам. А это что?
Марина даже не повернулась. Только пальцы на кольце начали двигаться ещё быстрее.
— Пап, почему возле двери пакеты?
Геннадий залпом допил кофе. Поставил чашку обратно на блюдце так аккуратно, что она даже не звякнула.
— Лёш, мы всё обдумали. Сегодня отвезём собаку.
— Куда?
— В приют. Там нормальные условия, я узнавал. Тёплые вольеры, кормят хорошо.
Мальчик перевёл взгляд на мать. Она смотрела в окно, за которым серое октябрьское небо словно прижимало к земле крыши домов. Кольцо на её пальце всё ещё вращалось.
— Мам?
- Не отдавайте собаку в приют — умолял мальчик! Взрослые не послушались — и пожалели
Чайник щёлкнул и отключился. В наступившей тишине стало отчётливо слышно, как Тузик дышит в прихожей.
— Мам, скажи ему, пожалуйста.
Марина поправила полотенце на крючке. Сняла его, снова повесила, хотя оно и так висело ровно.
— Папа прав, Лёшенька. Нам предстоит ремонт. Собаке здесь будет…
— Не собаке! Тузику! Его зовут Тузик!
— Тузику будет тяжело. Краска, пыль, инструменты на полу. Он может пораниться или плохо себя почувствовать.
Она произносила это спокойным, ровным голосом, и каждое слово звучало так, будто было выучено заранее. Словно они с отцом долго повторяли эту речь вчера вечером, пока Лёша спал.
Мальчик сжал край стула. Пальцы побелели.
— Я буду выводить его три раза в день. Буду держать его у себя в комнате. Он никому не помешает. Пожалуйста.
Геннадий поднялся. Стул коротко скрипнул ножками по линолеуму.
— Я сказал — значит, так будет. Через полчаса поедем.
— Пожалуйста. Ну пожалуйста, не надо.
Голос у Лёши стал тонким. Даже не совсем детским — прозрачным, будто слова проходили сквозь него, не задерживаясь внутри. Тузик заскрёб когтями по плитке, прихромал на кухню и сел рядом, привалившись тёплым боком к ноге мальчика. Потом положил морду ему на колено.
И замер. У пса были карие глаза с рыжеватыми искрами, и смотрел он снизу вверх доверчиво и спокойно. Он ничего не понимал. Он просто верил всем, кто жил в этом доме.
Марина на мгновение зажмурилась. Может, на секунду. Может, на две. Потом открыла глаза и достала из кармана ключи от машины.
Лёша быстро надел куртку.
— Лёш, тебе лучше остаться дома. Не нужно тебе туда ехать.
— Нет, я поеду! — голос мальчика дрогнул.
В салоне машины пахло бензином и тёплым пластиком. Солнце так и не выглянуло, и город за окном казался наброском серым карандашом по влажной бумаге. Тузик лежал на заднем сиденье, положив голову Лёше на колени. Мальчик не плакал. Он сидел прямо, гладил рыжую шерсть, и его пальцы двигались медленно, размеренно, будто старались запомнить каждую прядь, каждый маленький бугорок, каждый завиток.
Геннадий один раз посмотрел в зеркало заднего вида. И тут же отвёл глаза.
Марина вела машину и думала об обоях в коридор. О валиках, о грунтовке, о цвете «слоновая кость», который они выбрали в субботу в строительном магазине. Через месяц квартира станет светлой. Свежей. Чистой. Без шерсти на диване, без утреннего цоканья когтей по полу.
Приют находился на окраине, за рядами гаражей. Серое здание с тяжёлой железной дверью, за которой пахло хлоркой, мокрым бетоном и чем-то кислым, плотным, от чего невольно хотелось дышать ртом. Из глубины доносился лай. Не злой и не громкий. Скорее тоскливый — словно кто-то звал, уже почти не надеясь, что его услышат.
Навстречу вышла женщина в зелёном фартуке. Она улыбнулась Тузику, потрепала его за ухом.