Август семьдесят второго года в лесной глуши неподалеку от Костромы выдался промозглым, тяжёлым и бесконечно мокрым. Над деревней Глухие Мхи словно застыло низкое свинцовое небо, из которого без остановки сочилась холодная морось. Сырость пробирала одежду до нитки, липла к волосам, просачивалась под ворот и будто впивалась в саму кожу. Разбитые просёлки раскисли так, что хлебовозка уже несколько дней не могла добраться до деревни. Люди доедали старые припасы, варили простую похлёбку и старались без нужды не показываться на улице.
По радио, сквозь помехи и хрип динамика, рассказывали о стройках, спортивных победах и далёкой Олимпиаде, но здесь, среди покосившихся заборов и потемневших от дождя изб, жизнь шла по своим законам. Лес подступал почти к самым огородам, веял болотным холодом и сыростью, будто терпеливо ждал, когда кто-то сделает неверный шаг.
Лидия Градова жила на самом краю деревни, в старой пятистенной избе. Ей только недавно исполнилось сорок, но постоянная усталость и одиночество заметно состарили её лицо. Женщина ткала половики на большом деревянном станке, который достался ей ещё от прабабки. Руки двигались привычно, почти сами по себе: челнок бегал туда-сюда, дерево глухо и ровно постукивало. После смерти мужа, которого два года назад насмерть сбил лесовоз, этот размеренный стук стал для неё почти единственным спутником.
Единственным настоящим смыслом оставалась дочь Евдокия. Семнадцатилетняя Дуся была живой, светлой, слишком яркой для этой сырой и мрачной деревни. Парни оборачивались ей вслед, но сама она мечтала не о деревенских ухажёрах, а о другой жизни — уехать из Глухих Мхов, поступить учиться и увидеть большой мир. Девушка зачитывалась старыми учебниками, выписывала журналы и тайком писала стихи в потрёпанную тетрадку.
Вечерами, сидя за чаем, она делилась с матерью планами.
— Я всё равно отсюда уеду. Стану гидрологом, буду на сибирских реках работать.
Лидия слушала её молча и улыбалась, хотя улыбка давалась тяжело. Она понимала: дочь имеет право на другую судьбу. Но от одной мысли, что изба когда-нибудь опустеет, сердце сжималось тоскливым комом. И всё же Лидия никогда не держала Дусю возле себя, только просила писать и не забывать дорогу домой.
Когда дочь уходила к подружкам или в сельский клуб, Лидия снова садилась за станок. Под глухой перестук дерева она словно вплетала в ткань свои тревоги, одиночество и старые молитвы, которые помнила ещё с детских лет.
Шестнадцатого августа беда уже ходила где-то рядом, хотя ещё не показывала лица. Тревожные приметы появлялись одна за другой. На крыше хрипло каркал ворон, соседский рыжий кот внезапно зашипел в пустой угол, а у самой Лидии весь день неприятно ныло сердце.
Дуся тем временем примеряла новое платье в синий горошек — редкую обновку, которую мать достала почти чудом.
В клубе собирались устроить танцы к Яблочному Спасу. Без священника, разумеется, зато с музыкой, патефоном и гармошкой. Лидия долго не хотела отпускать дочь, но та смотрела с такой радостной надеждой, что отказать было невозможно.
Перед самым уходом мать тихонько перекрестила девушку в спину.
— К одиннадцати чтобы была дома.
— Приду, мамочка, обязательно.
Дуся легко сбежала с крыльца, и ещё долго в сырой темноте слышался быстрый перестук её каблучков. Потом и этот звук исчез, растворившись в шуме дождя.
К одиннадцати дочь домой не вернулась.
Лидия сидела за столом перед кружкой давно остывшего чая и вслушивалась в ночь. Где-то в стороне клуба ещё тянулась музыка, но ближе к полуночи смолкла и она. За окном раскачивался фонарь, ветер гонял по мокрой улице рваные тени.
В час ночи к женщине пришло страшное понимание: случилась беда.
Она быстро натянула сапоги, набросила на плечи платок и вышла из избы.
Ночная деревня выглядела вымершей. За заборами глухо лаяли собаки, но ни одна не решалась выбежать на улицу. Лидия дошла до дома Марфы, Дусиной подруги, и стала яростно стучать в дверь.
Спустя какое-то время на пороге появилась перепуганная девушка. Она избегала смотреть Лидии в глаза и сбивчиво говорила, что ничего не знает, будто Дуся ушла раньше всех.
Лидия сразу поняла: Марфа врёт.
С неожиданной для себя силой она дёрнула дверь. Цепочка хрустнула, и женщина вошла внутрь, уже чувствуя: этой ночью кто-то в деревне переступил такую черту, за которой назад дороги не бывает.
Марфа попятилась к печи, на ходу натягивая на плечи старую кофту. В избе пахло кислым тестом, мокрой одеждой и керосином. Под потолком слабо дрожал огонёк лампы, вытягивая по стенам длинные неровные тени. Лидия захлопнула дверь ногой и посмотрела на девушку так пристально, что та побледнела ещё сильнее.
— Говори, — тихо сказала женщина. — Пока я сама спрашиваю.
Марфа нервно теребила пальцами край передника.
— Мы танцевали… потом из леспромхоза ребята пришли… выпившие…
— Какие ребята?
Ответ прозвучал не сразу.
— Савка Рябой… Гришка Кнут… и Витька Лунь.