В то утро я поднялась в шесть. Не потому, что нервничала до дрожи, а потому, что хотела встретить этот день без единого промаха. Моя квартира на улице Ленина — обычная двухкомнатная хрущевка, за которую я отдала честно заработанные два миллиона четыреста тысяч, — должна была блестеть. Я собирала на неё пять лет. Тянула две работы. Не ездила в отпуск, не покупала себе лишней одежды, обходила стороной кафе и магазины. И теперь я была здесь хозяйкой. А сегодня к этой хозяйке должна была приехать знакомиться Галина Петровна — мама моего Саши.
Саша спал в гостиной на диване. Я смотрела на него и убеждала себя, что всё пройдет хорошо. Он работал инженером на заводе, получал немного, но был мягким и добрым. Своего жилья у него не было. Он снимал комнату в коммуналке где-то на окраине. Мы встречались восемь месяцев, а месяц назад он перебрался ко мне. Сказал, что хочет быть рядом. Я согласилась, потому что любила его. Глупость, правда?
Я вымыла полы так, что в них можно было смотреться. Поставила в духовку яблочный пирог. Купила белые хризантемы — три веточки, как, мне казалось, любят женщины её возраста. В вазу добавила воду с сахаром, чтобы цветы простояли дольше. В ванной положила новое полотенце с вышитыми лебедями. Я действительно старалась. Очень.
— Ты чего с утра носишься? — спросил Саша, сонно открывая глаза.
— Твоя мама приедет к одиннадцати. Вставай, помоги мне хоть немного.
— Да не переживай ты так, она нормальная, — он зевнул и снова накрылся одеялом.
Я не стала спорить. Просто продолжила готовить. В одиннадцать ноль семь зазвенел дверной звонок. Я поправила платье, глубоко вдохнула и открыла дверь.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти пяти. Короткая стрижка, волосы выкрашены в медный оттенок, на плечах норковая шуба, хотя было пятнадцатое сентября и на улице держалось плюс шестнадцать. В руках она держала шуршащий целлофановый пакет.
— Здравствуйте, Катенька, — произнесла она, даже не дав мне первой поздороваться.
— Проходите, раздевайтесь, — ответила я, хотя она уже вошла внутрь и рассматривала прихожую так, будто пришла принимать объект после ремонта.
Назову её Галиной Петровной. Так она сама представилась, когда мы пару раз разговаривали по телефону. Галина Петровна сняла шубу и просто сунула её мне в руки. Не спросила, куда можно повесить. Просто отдала, как само собой разумеющееся. Я повесила шубу в шкаф и обернулась.
А она уже ходила по коридору.
— Ой, тесновато у вас тут, — заметила она, разглядывая стены. — И обои светлые. Непрактично. Быстро испачкаете.
— Мам, ты чего так рано? — спросил Саша, выходя из спальни в одних семейных трусах.
— Ничего не рано. Я от метро на такси доехала. Дорого, между прочим. Катенька, вам бы машину завести. Невестка должна быть мобильной.
Я промолчала. Машина у меня была. Старенький Volkswagen Polo двенадцатого года стоял во дворе. Но я почему-то не сказала об этом. Просто пригласила их на кухню.
На кухне я разливала чай. Галина Петровна уже устроилась на моем стуле — том самом, который я купила в ИКЕА за три тысячи девятьсот. Она крутилась на нём, щупала скатерть, а когда я отвернулась за сахаром, успела заглянуть в холодильник.
— А пирог у вас, кажется, подгорел, — сказала она, кивнув в сторону духовки.
Я открыла дверцу. Один край пирога действительно потемнел сильнее, чем нужно. Мне стало обидно, но я не подала виду. Достала его, переложила на блюдо и нарезала.
— Ничего, мам, попробуй. Катя хорошо готовит, — сказал Саша, уже откусывая кусок.
Галина Петровна отодвинула тарелку.
— Я на диете. Лучше скажите, Катенька, где вы работаете?
— Бухгалтером в строительной фирме.
— А, бухгалтер, — она чуть скривила губы. — Ну, стабильная работа. А зарплата какая?
— Мам, зачем тебе это? — Саша слегка толкнул её локтем.
— А что такого? Мы же почти семья. Надо понимать доходы, чтобы общий бюджет планировать.
Я назвала сумму. Сорок две тысячи после налогов. Галина Петровна поджала губы и посмотрела куда-то в потолок.
— Негусто, конечно. Но ничего, подтянем. Саша у меня золотой. Он к хорошему привык.
Я едва удержалась, чтобы не спросить, к какому именно хорошему привык мужчина, который до тридцати трех лет жил в коммуналке с двумя пьющими соседями. Но я сдержалась. Просто улыбнулась и предложила ещё чаю.
— Может, покажу вам квартиру? — сказала я, лишь бы сменить тему.
— О, с удовольствием, — оживилась Галина Петровна, вставая и потирая руки. И пошла впереди меня. Сама. Будто это она здесь хозяйка.
Она заглянула в спальню. Открыла шкаф-купе, который я три вечера собирала по инструкции.
— Порядок у вас есть, — одобрительно кивнула она. — Только вещей маловато. А шубы где?
— У меня нет шубы.
— Как это нет? Девушка без шубы — не девушка. Исправим. После свадьбы отдам вам свою старую. Ей всего восемь лет. Норка, правда, местами потёрлась, но ничего, походите.
Я кивнула, потому что не нашлась, что ответить. Потом мы прошли в ванную. Галина Петровна открыла аптечку. Я даже не поняла, как быстро она её обнаружила. Аптечка висела над раковиной — обычный белый пластиковый шкафчик.
— Господи, — сказала она, вытаскивая пачку цитрамона. — Так это же просрочено! Июнь прошлого года. Вы себя травите?
— Я просто забыла выбросить, — начала оправдываться я.
— Забыла? За здоровьем надо следить, — она выгребла все лекарства из аптечки, сложила в пакет и протянула мне. — Выбросите. Я вам нормальные лекарства привезу. У меня знакомый фармацевт в тридцать восьмой аптеке. Скидку делает.
Я взяла пакет. Внутри у меня всё уже бурлило. Но я молчала. Потому что это мама Саши. Потому что мы собирались пожениться в декабре. Потому что я его любила. И потому что я была той самой дурой, которая не умеет вовремя сказать «нет».
Мы вернулись на кухню. Галина Петровна села на прежнее место, сделала глоток чая и вдруг стала серьезной. Сложила руки на столе, словно директор школы перед важным объявлением.
— Ну что, Катенька, — произнесла она. — Давайте поговорим откровенно.
Саша застыл с куском пирога на вилке. Я тоже замерла.
— Я женщина простая. Люблю всё напрямую. Услуга за услугу, как говорится.
— Какая услуга, Галина Петровна? — спросила я и почувствовала, как по спине пробежал холод.
— Вы ведь после загса с Сашей будете жить в моей квартире. У меня трешка в центре. Соседи спокойные. Ремонт староват, но ничего, сделаете новый. Так вот, — она кашлянула. — Перепишите пока свою двушку на меня.
Я сначала не поняла. Наверное, от напряжения у меня зашумело в ушах.
— Простите, что?
— Квартиру перепишите, говорю. На меня. Дарственную оформите. А то мало ли как у вас с Сашей сложится. Молодые сейчас вспыльчивые. Поссоритесь, разойдетесь. А я потом вам её верну. По-семейному.
Я посмотрела на Сашу. Он смотрел в тарелку. Молчал.
— Саша, ты слышал, что сказала твоя мама? — спросила я. Голос предательски дрожал.
— Ну мама старше, ей виднее, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Ты чего сразу? Жадничаешь? Или тебе для нашей семьи квартиру жалко?
— Я жадничаю? — я поднялась из-за стола. Стул с грохотом упал. Галина Петровна даже не вздрогнула.
— Катенька, не кипятитесь. Это нормальная практика. Моя подруга Люба так же сделала, когда её дочь замуж выходила. И ничего, живут прекрасно. Я вас не обижу. Сами увидите.
Я смотрела на эту женщину. На её медные волосы, на потертую норку, на белые хризантемы, которые я купила от души. И мне на секунду захотелось вылить ей чай на голову. Но я не сделала этого. Я просто сказала:
— Мне нужно подумать.
— Подумайте, — кивнула Галина Петровна, поднимаясь. — Только не затягивайте. Свадьба через два месяца. Я хочу, чтобы все документы были готовы до регистрации. Так спокойнее.
Она взяла шубу, оделась сама, даже не посмотрев на меня. На пороге обернулась.
— И пирог ваш, Катенька, я заберу. Дома коту скормлю.
Она забрала пирог. Тот самый, чуть подгоревший с одного края. Ушла. Дверь закрылась. Я стояла в прихожей и смотрела на вазу с хризантемами. Цветы она не забрала. Они остались на столе. Как и я. Ненужная.
— Саша, — сказала я, повернувшись к нему. — Твоя мать только что попросила меня подарить ей мою квартиру. Ту самую, на которую я пять лет работала. Ты понимаешь, что это значит?
— Ты просто маму не знаешь. Она хорошая. Она о нас думает.
— Думает? Она унесла мой пирог и забрала мои лекарства!
— Катя, хватит уже истерить, — он подошел и попытался меня обнять. Я отступила.
— Иди к своей маме, Саша. Если для тебя это нормально, иди к ней.
— Ты ничего не понимаешь, — обиженно сказал он и ушел в спальню. Дверь хлопнула.
Я осталась на кухне. Посмотрела в окно. Во дворе у подъезда Галина Петровна садилась в такси. Она улыбалась и что-то говорила в телефон. На коленях у неё лежал мой пирог, завернутый в мою салфетку. И в этот момент я поняла: в этой семье любовь измеряют квадратными метрами. Для них я не будущая жена. Я ресурс. Квартира. Еда. Лекарства. Потом будет ребенок — и его тоже попросят. По-родственному. Я села прямо на холодный линолеум и расплакалась. Но не от обиды. От ужаса. Потому что где-то глубоко внутри я уже знала: я могу подписать эти бумаги. Ради Саши. Потому что люблю этого дурака. И это было страшнее всего.
Я просидела на кухонном полу минут двадцать. Может, больше. Время я не считала. Линолеум был ледяной, но мне было всё равно. Я смотрела на хризантему в вазе. Один цветок уже наклонился. Надо было выбросить, но я не двигалась. Из спальни доносился телевизор: Саша включил футбол. Кричали болельщики. Ему было всё равно. Ему всегда было всё равно, если вопрос касался не его лично.
Я поднялась. Подошла к раковине. Открыла воду и умылась холодной струей. Потом посмотрела на себя в зеркало. На меня смотрела растерянная женщина с красными глазами. Тридцать два года. Два высших образования. Собственная квартира. А веду себя как школьница, которую публично отчитали. Я вытерла лицо полотенцем, глубоко вдохнула и пошла в спальню.
Саша лежал на кровати с телефоном. Листал ленту. На тумбочке стояла кружка с остывшим чаем, который я утром ему заварила.
— Саша, нам надо поговорить.
— Говори, я слушаю, — он даже телефон не отложил.
— Убери его, пожалуйста.
— Кать, ну ты как маленькая. Мама просто предложила. Она ничего плохого не имела в виду.
Я села на край кровати. Взяла его за руку. Он руку не убрал, но и не ответил на прикосновение. Просто позволил держать, как позволяют потрогать чужую вещь.
— Объясни мне, почему твоя мама считает нормальным попросить у меня квартиру? Я не дарила её тебе. Тем более ей. Я заработала её сама.
— Ты будешь моей женой. А моя мама будет и твоей мамой. Что ты делишь?
Я отпустила его руку и выпрямилась.
— Хорошо. Давай рассуждать логически. Если я перепишу квартиру на твою маму, где будем жить мы?
— В её трешке. Я же сказал.
— А моя квартира?
— Мама решит. Может, сдаст. Может, продаст. Ей виднее. Она старше, у неё опыт.
У меня сжалось сердце. Будто кто-то холодными пальцами сдавил грудь.
— То есть я просто отдаю свою квартиру твоей маме, а она распоряжается ею как хочет?
— Не просто отдаешь. Ты получаешь мужа, — Саша улыбнулся той самой улыбкой, из-за которой когда-то мне казалось, что он самый родной человек. Но теперь эта улыбка была похожа на оскал.
— Ты серьезно? Ты оценил себя в два миллиона четыреста тысяч?
— Катя, не переворачивай. У мамы давление. Если мы ей откажем, она расстроится. У неё от переживаний бывают кризы. Ты хочешь, чтобы она из-за тебя слегла? Возьмешь это на совесть?
Он говорил спокойно. Почти ласково. Словно просил передать соль. Но это была не просьба. Это было требование, прикрытое здоровьем матери, как щитом.
Я встала и подошла к окну. На улице начинался дождь. Серое небо, мокрый асфальт, женщина с тележкой спешит к остановке. Обычная жизнь. А у меня дома — какой-то черный театр абсурда.
— Нет, — тихо сказала я.
— Что нет?
— Я ничего не подпишу. Никакой дарственной. Ни до свадьбы, ни после. Квартира моя. И только я за неё отвечаю.
Саша тоже поднялся. Подошел сзади. Я чувствовала его дыхание у себя в волосах.
— Кать, ну пожалуйста. Хотя бы подумай. Не отвечай сразу. Мама попросила дать ответ до пятницы. Сегодня вторник. У тебя есть два дня.
— А если я откажусь?
— Ну… — он замолчал. — Тогда мама расстроится. И я тоже. Мы ведь семья. Мы должны доверять друг другу.
— Доверие не начинается с отъема квартиры. Это называется мошенничество, Саша.
— Ой, только не начинай. Слово «дарственная» слышала? Это законно. Никто тебя не обманывает. Ты сама подпишешь.
Я повернулась к нему и посмотрела в глаза. Серые, красивые, с длинными ресницами. Глаза взрослого мужчины, который так и не вышел из-под маминой юбки.
— Скажи честно. Это ты придумал или она?
— А какая разница? Мы вместе обсуждали. Это общее решение.
Мы вместе. Не он. Не я. Они. Он и его мать. Меня в этом «мы» не было. Я была просто тем человеком, который должен поставить подпись.
— Уходи, — сказала я.
— Что?
— Уходи из моей квартиры. Сейчас. Собирай вещи и уходи.
— Кать, ну зачем ты так? Мы же…
— Я сказала. Не усложняй.
Он постоял несколько секунд. Потом пожал плечами, взял телефон с тумбочки и вышел в коридор. Я слышала, как он открыл шкаф, как бросал в сумку джинсы, свитер, кроссовки. Он не кричал. Не плакал. Собирался механически, будто ехал в командировку. Через семь минут он уже стоял в прихожей, одетый, с рюкзаком за плечом и пакетом в руке.
— Ты потом пожалеешь, — сказал он спокойно.
— Может быть. Но сейчас не жалею.
— Мама говорила, что ты такой окажешься.
— Какой?
— Трудной. Жадной. Мы думали, ты другая.
Он открыл дверь и шагнул на лестничную площадку. И тут зазвонил его телефон. Громко, резко. Он посмотрел на экран и поднес трубку к уху.
— Да, мам.
Он не ушел. Стоял в дверях и слушал. Я видела только его спину — напряженную, как у солдата перед приказом. Он кивал, говорил: «угу», «понял», «хорошо».
— Катя, — сказал он, обернувшись. — Мама сейчас приедет.
— Зачем?
— Поговорим втроем. Ты выслушаешь её нормально.
— Я уже всё услышала. Она хочет мою квартиру.
— Ты неправильно поняла. Она хочет помочь. Сейчас объяснит.
Я хотела сказать «нет» и закрыть дверь. Но рука не поднялась. Потому что я всё еще надеялась. Думала: вдруг это ошибка, вдруг она приедет, извинится, скажет, что не так выразилась. Надеялась. Дура.
Галина Петровна приехала через сорок минут. За это время я убрала посуду, вытерла кухонный пол и переставила цветы в другую вазу. Сил это не добавило. Просто руки были заняты, пока голова пыталась не думать.
Она вошла без стука. Саша держал дверь открытой. В руках у неё был уже не шуршащий пакет, а черная кожаная папка на молнии. Дорогая.
— Здравствуйте, Катенька, — сказала она так, будто мы расстались лучшими подругами. — Садись, поговорим.
Я не села. Осталась стоять у окна в гостиной, скрестив руки на груди.
— Я вас слушаю, Галина Петровна.
— Ну зачем ты сына выгнала? Он переживает. Я переживаю. Так нельзя.
— Он предложил подарить вам мою квартиру. Я отказалась. Он не захотел оставаться. Всё очень просто.
— Ах, вот как ты это поняла, — она открыла папку. Внутри лежали бумаги. Три листа мелким шрифтом. — Давай разберемся спокойно. Я у тебя ничего не отбираю. Это временное решение. Вот, смотри, здесь написано: «безвозмездная передача в доверительное управление».
Я подошла ближе. На бумагах действительно была шапка, подпись, печать. Но внизу, очень мелко, было напечатано: «дальнейшее отчуждение имущества по усмотрению принимающей стороны».
— Вы это читали? — спросила я.
— Юрист составлял. Хороший юрист. Платный. Три тысячи за консультацию отдала.
— Здесь написано, что вы сможете продать мою квартиру без моего согласия, если я подпишу.
Она махнула рукой, будто отгоняла комара.
— Глупости. Это обычная формулировка. Потом всё верну. У нас же свадьба, мы почти родня.
Саша стоял рядом и молчал. Молчал и смотрел на мать так, будто она святая. И я вдруг поняла: он не просто маменькин сынок. Он её солдат. Её инструмент. Маленький молоток, которым она забивает чужие гвозди.
— Нет, — сказала я твердо. — Я ничего не подпишу. Вообще. Ни сегодня, ни завтра, ни через год.
Галина Петровна тяжело вздохнула, сложила бумаги обратно, застегнула папку.
— Знаешь, Катя, Саша говорил, что ты умная. Ошибся. Ты обычная жадная девка, которая не умеет ценить добро.
— Ваше добро стоит два миллиона четыреста тысяч. Это цена моей квартиры. Вы не предлагаете мне ничего взамен. Ни семьи, ни заботы, ни любви. Вы просто хотите меня обокрасть.
Я сказала это вслух. И впервые за весь день почувствовала облегчение. Будто сбросила с плеч тяжелый мешок.
Галина Петровна покраснела. Щеки стали почти такого же оттенка, как её волосы.
— Ты как с матерью разговариваешь? Я тебя в семью приняла! Я к тебе с душой! А ты…
— Вы меня не любите. Вы даже не знаете меня. Вы пришли в мой дом, открывали мои шкафы, рылись в моей аптечке, забрали мой пирог, а потом потребовали жилье. Это не любовь. Это грабеж.
И тогда она сделала то, чего я не ожидала. Заплакала. Или сделала вид, что плачет. Глаза остались сухими, но звуки были похожи на рыдания.
— Саша, — тонким голосом сказала она. — Сашенька, ты видишь? Она меня унижает. Я больная, пожилая женщина, а она…
Саша подошел к матери, обнял её за плечи и посмотрел на меня. С ненавистью. Настоящей, неприкрытой, той, которую обычно держат внутри, пока не становится нечем прикрываться.
— Ты всё испортила, — тихо сказал он. — Я тебя любил. А ты оказалась дрянью.
— Иди к своей маме, Саша. Вы достойны друг друга.
Он вывел Галину Петровну в коридор. Она продолжала хныкать. Я не пошла за ними. Осталась в гостиной и смотрела на диван, где еще утром спал Саша. На подушке осталась вмятина от его головы и запах его шампуня. Я села на это место, положила руку на подушку. Она была еще теплой.
Дверь хлопнула. Я осталась одна.
Через пять минут зазвонил телефон. Саша. Я ответила, потому что сердце билось, как пойманная птица.
— Кать, — сказал он. — Мама разрешила тебе подумать до пятницы. До вечера. Не спеши. Пожалуйста.
Я сбросила звонок. Легла на диван, уткнулась лицом в подушку и закричала. Глухо, почти беззвучно, чтобы никто не услышал. Кричала от боли, от обиды, от собственной глупости. И от того, что даже после всего услышанного в голове мелькала мысль: а вдруг они правы? Вдруг я правда жадная? Вдруг надо отдать квартиру, чтобы сохранить семью?
Но потом я села. Взяла телефон. Набрала в поиске: «юрист по недвижимости». И записалась на консультацию на завтра, на девять утра. Потому что я бухгалтер. Потому что я умею считать деньги. И потому что я не дура. По крайней мере, очень хотела в это верить.
Утром я проснулась в пустой квартире. Сначала не поняла, почему такая тишина. Потом вспомнила. Саша ушел. Его мать требовала мою квартиру. Вчерашний день давил на виски тяжелым камнем. Я посмотрела на телефон. Шесть сорок пять. К юристу в девять. Я заставила себя подняться, сварить кофе и выпить его стоя у окна. Дождь закончился. За окном было серо, сыро и пусто. Примерно как у меня внутри.
Я надела строгий брючный костюм — тот самый, в котором ходила на важные встречи в налоговую. Волосы собрала в пучок. Мне нужно было выглядеть уверенной, даже если внутри всё дрожало. Юридическую контору я нашла по отзывам. Называлась она «Фемида-право» и находилась в бизнес-центре на проспекте Мира. Я приехала за двадцать минут до открытия, постояла у входа, глядя на вывеску, и вошла.
На ресепшене сидела девушка лет двадцати в очках. Она улыбнулась и спросила, к кому я записана.
— Мне нужен специалист по недвижимости. Лучше женщина.
— Светлана Викторовна сейчас вас примет. Кабинет триста двенадцать.
Кабинет оказался небольшим, но аккуратным. На стенах висели грамоты, на столе стоял ноутбук и лежала стопка папок. Светлана Викторовна вошла через минуту. Женщина лет сорока, короткая стрижка, темно-синий пиджак. Глаза спокойные и внимательные. Она села напротив и открыла блокнот.
— Рассказывайте.
Я рассказала всё. С самого начала. Как познакомилась с Сашей, как он переехал ко мне, как пришла его мать, как открывала мою аптечку, как потребовала квартиру. Показала фото тех бумаг, которые я успела тайком снять, пока Галина Петровна ходила на кухню за водой. Светлана Викторовна взяла телефон, увеличила изображение, прочитала мелкий шрифт и усмехнулась. Но без веселья.
— Знаете, Катерина, вас пытались развести как последнюю наивную дурочку.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Этот документ по сути является договором дарения с возможностью последующего отчуждения. Это законно только в том случае, если вы подписываете добровольно и без давления. Но здесь есть пункт, позволяющий принимающей стороне продать квартиру без вашего согласия. В момент подписания вы полностью теряете право собственности.
— Но она говорила, что потом вернет.
— На словах можно говорить что угодно. А на бумаге написано обратное. Собственником становится она. И всё. Дальше вы можете хоть по судам ходить. Оспорить дарственную крайне сложно. Нужно доказать обман, угрозы или давление. Доказательства у вас есть?
Я покачала головой.
— Только мои слова.
— Тогда шансы почти нулевые, — Светлана Викторовна отложила телефон. — Но есть и хорошая новость. Дарение квартиры от невесты будущей свекрови — ситуация неприятная и налоговая. Вы друг другу пока никто. Значит, может появиться налог на дарение — тринадцать процентов от стоимости. Это около трехсот двенадцати тысяч. Кто будет платить? Она? Сильно сомневаюсь.
— Что мне теперь делать?
— Первое — ничего не подписывать. Второе — собирать доказательства давления: диктофон, переписки, свидетели. Третье — если начнут угрожать или шантажировать, писать заявление в полицию о мошенничестве и вымогательстве.
Я вышла от юриста через час. В голове появился план. Внутри что-то щелкнуло. Страх начал отступать. Вместо него пришла злость. Холодная, ясная, полезная злость. Я не собиралась отдавать квартиру. Я собиралась защитить себя.
Дома я села за стол и написала Саше: «Приезжайте завтра в шесть вечера. Поговорим». Он ответил почти сразу: «Хорошо. Мама тоже будет». Я не спорила. Я ждала.
Следующий день я готовилась. Купила в магазине электроники маленький диктофон за две тысячи рублей. Черный, компактный, легко помещался в карман джинсов. Проверила три раза. Записывал отлично. Потом позвонила знакомому участковому на пенсии — дяде Васе из соседнего подъезда. Он двадцать лет служил в полиции, сейчас уже был на пенсии, но поддерживал связь с действующим участковым. Я попросила его завтра к семи вечера постоять в подъезде у моей двери. Если услышит крик — пусть заходит. Дядя Вася согласился. Когда-то я помогла ему с налоговой декларацией, он помнил.
В шесть вечера раздался звонок. Я открыла. На пороге стояли Саша и Галина Петровна. На ней была другая шуба — черная, каракулевая. В руках снова пакет.
— Здравствуйте, Катенька. Ну что, решили?
— Здравствуйте, Галина Петровна. Проходите.
Они сели на кухне на те же места. Я устроилась напротив. Руки положила на стол. Диктофон в кармане уже работал. Красной лампочки не было видно, но запись шла. Я проверила перед их приходом.
— Чай будете? — спросила я, чтобы выиграть пару минут.
— Давай. Только крепкий, — сказала Галина Петровна, снимая шубу и вешая её на спинку стула. — У меня давление скачет. Нервы, сама понимаешь.
Я заварила чай, разлила по кружкам. Саша молчал. Выглядел уставшим и злым. Под глазами темные круги. Наверное, плохо спал. Или мать не дала.
— Ну, — начала Галина Петровна, делая глоток. — Бумаги я принесла. Вот. — Она достала из пакета те же три листа. — Подпишешь здесь, здесь и здесь.
— Я не буду подписывать.
Галина Петровна поставила кружку на стол так резко, что чай выплеснулся на скатерть.
— То есть как не будешь? Мы договорились, что ты подумаешь до пятницы. Сегодня пятница. Решай.
— Я решила. Ответ — нет.
Саша дернулся, сжал кулаки.
— Катя, ты издеваешься? Мы специально приехали. Мама с работы отпросилась.
— Я не просила её отпрашиваться. Я сказала: приезжайте поговорить. Мы поговорили. Мой ответ — нет.
— Объясни причину, — потребовала Галина Петровна. — Хочу услышать нормальные причины.
Я медленно выдохнула и посмотрела ей прямо в глаза.
— Потому что вы пытаетесь забрать мою квартиру. Потому что дарственная с правом отчуждения означает потерю собственности. Потому что вы не собираетесь ничего мне возвращать. Я не настолько глупа.
— Кто тебе это сказал? — Галина Петровна побледнела. — Ты к юристу ходила?
— Да. И юрист сказал, что это похоже на мошенничество.
— Какое мошенничество? Я тебе почти родственница! Я мать твоего жениха!
— Пока вы мне никто. И матерью вы мне не станете, если пытаетесь оставить меня без жилья.
Саша вскочил. Стул с грохотом отлетел назад. Лицо у него было красным.
— Ты не имеешь права так говорить о моей маме!
— А ты не имеешь права приносить в мой дом бумаги, по которым я теряю квартиру!
Галина Петровна вдруг замолчала. Наклонилась ко мне через стол. Её лицо оказалось совсем близко.
— Слушай сюда, дрянь. Если не подпишешь, я расскажу твоей начальнице, что ты воруешь деньги из кассы. Я с твоей директрисой в бассейн хожу. Она мне поверит.
Я на секунду онемела. Это был шантаж. Настоящий, неприкрытый.
— Вы не посмеете.
— Еще как посмею. И не только это. У меня знакомые в администрации есть. Сделаю так, что тебя уволят, и в другую фирму не возьмут. Останешься и без работы, и без квартиры. Будешь у меня шелковой.
Саша молчал. Смотрел то на неё, то на меня. И не сказал ни слова.
— Саша, — позвала я. — Ты слышишь, что говорит твоя мать? Она мне угрожает.
— Она переживает, — пробормотал он. — Ты сама довела.
Я достала телефон, включила видеозапись и направила камеру на Галину Петровну.
— Повторите, пожалуйста, для камеры.
Она отшатнулась и закрыла лицо рукой.
— Ты что делаешь? Немедленно выключи!
— Не выключу. У меня диктофон, камера, запись ваших угроз. Я пойду в полицию. Мошенничество. Вымогательство. Угрозы. Вы, Галина Петровна, можете очень плохо закончить. А ваш сын будет навещать вас в следственном изоляторе.
Она вскочила и схватила шубу.
— Пошли, Саша. Здесь разговаривать не с кем.
— Подождите, — сказала я. — Я не закончила.
Они остановились у двери.
— У вас два часа. Саша забирает все свои вещи из моей квартиры. Ключи кладете в почтовый ящик. Если кто-то из вас снова появится у моей двери — я пишу заявление. Свадьбы не будет. Больше мне не звоните. Никогда.
Галина Петровна открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла. Но так ничего и не сказала. Только хлопнула дверью. Саша бросился за ней. Через минуту вернулся, прошел в спальню и стал собирать вещи. Я сидела на кухне и не выходила. Слышала его шаги, сопение, тяжелые вздохи. Он ждал, что я выйду. Что пожалею. Я не вышла.
Через пятнадцать минут дверь хлопнула в последний раз. В почтовом ящике звякнули ключи. Я подошла, открыла ящик. Там лежали два железных ключа. Я сжала их в ладони. Диктофон в кармане всё еще записывал. Я выключила его, переслушала. Голос Галины Петровны был слышен отчетливо. Особенно слова про кассу, увольнение и знакомых. Я сохранила файл на телефон и в облако. На всякий случай.
Дядя Вася заглянул в приоткрытую дверь.
— Ну что, Катя? Тихо?
— Всё закончилось, дядя Вася. Спасибо, что пришли. Я справлюсь.
— А женишок твой больше не появится?
— Нет. Я его выгнала.
— Правильно. С такими связываться — себя не уважать, — сказал он и ушел. Я закрыла дверь на цепочку, села на пол в прихожей и заплакала. Но это были уже другие слезы. Не от боли. От облегчения.
Через два часа пришло сообщение от Саши. Одно: «Мама на тебя злая. Она написала заявление в полицию, что ты украла у нее золотые часы. Скоро придут с обыском. Пожалела?»
Я не ответила. Но внутри всё похолодело. Какие часы? Я никаких часов не брала. Но если они решили играть грязно, я тоже умела защищаться. Я открыла папку с записью разговора и переслала файл Светлане Викторовне. Написала: «Свекровь угрожает ложным заявлением. Готовим ответные действия».
Через пять минут юрист ответила: «Приходите в понедельник. Начнем. Ничего не бойтесь».
Я уже не боялась. Я злилась. И это оказалось лучшим лекарством.
В полицию они действительно обратились. На третьи сутки после того, как я выгнала Сашу. В воскресенье утром. Я пила кофе и смотрела сериал. Ничего не предвещало беды. Но в девять пятнадцать в дверь позвонили. Настойчиво, громко, с короткими паузами. Так звонят либо свои, либо люди, уверенные, что имеют право. Я подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стояли двое в форме: участковый и молодой полицейский. За их спинами виднелась соседка тетя Маша из сорок второй квартиры. Она приоткрыла дверь и подглядывала. Я вздохнула и открыла.
— Екатерина Сергеевна? — спросил участковый, мужчина лет тридцати пяти с уставшим лицом и папкой в руках.
— Да. Что случилось?
— Поступило заявление от гражданки Соловьевой Галины Петровны. О краже золотых часов. Якобы они пропали после вашего визита.
— После моего визита? Я у неё ни разу не была. Это она приходила ко мне.
— Разберемся. Нам нужно осмотреть квартиру. Возражаете?
— Нет. Но я хочу позвонить адвокату. Это мое право.
— Звоните. Мы подождем.
Я набрала Светлану Викторовну. Она не ответила. Воскресенье. Я оставила голосовое сообщение — коротко и по делу. Потом позвонила дяде Васе. Он пришел через пять минут в тапках и спортивных штанах. Встал в дверях, скрестил руки.
— Что тут происходит? — спросил он у участкового. — Девушку обижаете?
— Работаем, Василий Иванович. Не мешайте.
— Я не мешаю. Я свидетель. Учтите.
Полицейские осмотрели квартиру. Заглянули в шкафы, под кровать, на кухню. Часов, конечно, не нашли. Потому что их здесь никогда не было. Молодой полицейский спросил:
— А где ваш жених? Почему вещей нет?
— Я его выгнала. Он вместе с матерью требовал, чтобы я переписала на неё квартиру. Я отказалась. Теперь они мстят.
Участковый тяжело вздохнул и закрыл папку.
— Понятно. Составим акт, что заявленного имущества не обнаружено. Заявление принять обязаны, но похоже на ложный донос. Будет проверка.
— Я подам встречное заявление, — сказала я. — У меня есть запись разговора. Там она угрожает мне увольнением и требует подписать документы под давлением.
Участковый поднял бровь.
— Запись есть?
— Да. На диктофоне и на телефоне.
— Завтра приходите в отдел. Напишете заявление и приложите файлы.
Они ушли. Тетя Маша сразу закрыла дверь. Дядя Вася покачал головой.
— Ну и история у тебя, Катя. Но держишься правильно.
— Спасибо, дядя Вася. Завтра пойду. Отступать не буду.
В понедельник я пришла в отдел полиции. Написала заявление о ложном доносе, угрозах и вымогательстве. Приложила запись. Через час подъехала Светлана Викторовна. Она поговорила со следователем. Тот пообещал разобраться. Через неделю пришел ответ: уголовное дело против Галины Петровны возбуждать не стали, но за ложный донос ей вынесли предупреждение и назначили штраф — три тысячи рублей. Уведомление я повесила на холодильник. На память.
Саша звонил еще несколько раз. Сначала извинялся. Потом угрожал. Потом просил вернуться. Последний звонок был через месяц.
— Кать, давай всё забудем. Мама разрешает тебе жить с нами в трешке. А твою квартиру будем сдавать и копить мне на машину. Ну что тебе сложно?
— Саша, ты сейчас серьезно? — спросила я. — Твоя мать написала на меня заявление в полицию. Она хотела меня подставить. И после этого ты предлагаешь жить вместе?
— Ну она же мысленно извинилась.
— Что значит мысленно?
— Она сказала передать, что если ты вернешься, она простит тебя за всю эту ситуацию.
Я рассмеялась. Впервые за долгое время. Смех был горький, но настоящий.
— Передай своей маме, что её прощение мне не нужно. И твое тоже. Мы закончили. Навсегда.
Я сбросила звонок, заблокировала номер и удалила его из контактов. Не сразу. Несколько секунд держала палец над кнопкой. Потом нажала.
Прошло полгода. Я сменила работу. Ушла из строительной компании, где директор действительно оказалась знакомой Галины Петровны по бассейну. Меня не уволили, но отношения стали ледяными. Я нашла другое место — бухгалтером в небольшой транспортной фирме. Зарплата была на пять тысяч меньше, зато спокойно. Никто не лез в мои шкафы и не требовал квартиру.
В апреле я познакомилась с мужчиной. Его звали Алексей. Он работал дальнобойщиком. Был разведен, детей не имел. Мы встретились в очереди в поликлинике. Он уступил мне место. Простой жест. Но я улыбнулась. Он тоже. Мы разговорились. Через три месяца он стал часто оставаться у меня. Не постоянно — он много времени проводил в рейсах. Но когда приезжал, мы вместе готовили ужин, смотрели фильмы, засыпали на моем старом диване в обнимку. Он не просил квартиру. Он вообще ничего не просил. Только чай. Покрепче.
Однажды я рассказала ему про Сашу и Галину Петровну. Он слушал молча. Потом сказал:
— Мне их жаль.
— Кого?
— Их обоих. Мать и сына. Жить с ощущением, что весь мир должен отдать тебе квартиру, — это тяжело. Они несчастные.
— А я?
— А ты счастливая. У тебя есть дом. И я есть, — он улыбнулся и поцеловал меня в лоб. Я не заплакала. Я улыбнулась.
В мае я случайно увидела Сашу в супермаркете. Он катил тележку. Рядом шла Галина Петровна и что-то говорила. Он кивал. Они выглядели уставшими и постаревшими. Саша заметил меня, остановился, открыл рот. Я просто кивнула и пошла дальше — за молоком и хлебом. Не обернулась.
Через неделю мне пришло письмо на электронную почту с неизвестного адреса. Я открыла. Внутри было фото: Галина Петровна и Саша стоят у подъезда на фоне машины риелтора. Подпись: «Продаем трешку. Уезжаем в другой город. Новую невесту Саше уже нашли. У неё тоже есть квартира. Мама довольна. Прощай».
Я закрыла письмо и удалила. Потом зачем-то зашла на страницу Галины Петровны в соцсетях. Там было свежее фото: Саша с другой девушкой. Молоденькой, лет двадцати пяти, с испуганными глазами. Подпись: «Мой сын и его невеста. Скоро свадьба». Я хотела написать ей. Предупредить. Но остановилась. Не мое дело. Каждый сам выбирает своих чудовищ.
В субботу мы с Алексеем поехали за город. Жарили шашлыки. Он рассказывал про рейс в Новороссийск. Я смеялась. Потом он достал маленькую красную коробочку. Открыл. Внутри лежало кольцо — тонкое, золотое, красивое.
— Катя, я не прошу у тебя квартиру. И ничего у тебя не прошу. Просто будь со мной. Пожалуйста.
Я смотрела на кольцо. Потом на него. Потом снова на кольцо. И заплакала. Но это были хорошие слезы.
— Да, — сказала я. — Да, Лёша. Да.
В загс мы пошли не через два месяца, а через три. Свадьба была скромной. Только самые близкие. Дядя Вася был свидетелем. Надел старый пиджак с медалями и весь вечер повторял тост: «Главное, чтобы квартира оставалась вашей. А любовь приложится». Светлана Викторовна тоже пришла. С цветами. Сказала: «Обожаю клиентов, которые слушают адвоката». Я обняла её.
Сейчас мы живем в моей двушке. Алексей ездит в рейсы, я работаю дома и в офисе. Копим на трешку. Вместе. Никто никому ничего не переписывает. Мы просто строим жизнь. По кирпичику. По чеку. По одному спокойному утру.
Галину Петровну я больше не видела. Но иногда вспоминаю её. И думаю: как хорошо, что я тогда не подписала бумаги. Как хорошо, что не стала женой маменькиного сына. Как хорошо, что очнулась вовремя.
Мораль простая. Если будущая свекровь в первый же день лезет в шкафы, проверяет аптечку и просит квартиру — бегите. Не оглядывайтесь. Не жалейте. Жилье, на которое вы копили годами, дороже любых красивых слов про семью. А если начнете сомневаться — вспомните мою историю. И не позволяйте себя обмануть. Никому. Даже тому, кто говорит, что любит. Особенно тому, кто говорит. Потому что любовь не требует квадратных метров. Она либо есть. Либо её нет. Как было в моем случае. В первом и во втором.
Не повторяйте моих ошибок — не позволяйте собой пользоваться. Подписывайтесь на канал, впереди будет ещё история о том, как свекровь пыталась украсть моего нового мужа. Но это уже совсем другой рассказ. И заканчивается он хорошо. Обещаю.