Мы обнялись. Потом она сама взяла мой чемодан — я не просила — и повела меня к машине.
По дороге Наташа много говорила: про жару, про то, что Воронеж летом пыльный, про черешню, которая в этом году созрела раньше обычного. Я слушала и смотрела в окно.
Широкие улицы, старые пятиэтажки рядом с новыми домами, зелёные дворы. Я никогда раньше не была в Воронеже. За пятнадцать лет — ни разу. И теперь это казалось странным: родня живёт в другом городе, а ты ни разу туда не приехал. Просто потому что все эти годы они сами приезжали к тебе.
Квартира Наташи находилась на четвёртом этаже девятиэтажного дома в хорошем районе. Я знала, что ипотеку она закрыла два года назад — Артём рассказывал. Трёхкомнатная квартира, просторная кухня.
Дети сидели по своим комнатам и вышли поздороваться по очереди. Без особой радости, но вежливо.
Мне выделили диван в гостиной.
Большой, удобный, с хорошим матрасом. Я поставила чемодан в угол и огляделась.
В комнате было чисто. Это сразу бросилось в глаза: к моему приезду явно убирались. На полке стояли фотографии. Паша и Стеша маленькие. Наташа с бывшим мужем — снимок она не убрала, только немного задвинула в сторону. Ещё одна фотография — Наташа и Артём совсем молодые, смеются. Судя по одежде, где-то середина девяностых.
Я смотрела на этот снимок и думала: эти двое правда выросли вместе. Они много лет были друг другу опорой. И это хорошо. Это по-настоящему хорошо. Просто в какой-то момент я тоже стала частью этой опоры — молчаливой, незаметной, само собой разумеющейся.
— Ты голодная после дороги? — спросила Наташа.
— Немного.
— Я суп сварила, — сказала она. — Рыбный. Садись, сейчас налью.
Она сварила суп.
Наташа. Сама. Сварила суп.
Я села за стол и ничего не сказала. Просто смотрела, как она достаёт тарелку, наливает суп, кладёт рядом хлеб — белый и ржаной.
— Спасибо, — сказала я.
— Да ладно, — отмахнулась она.
Но в этом жесте была уже не привычная небрежность. Скорее смущение.
Первые три дня Наташа держалась. Готовила сама — не каждый приём пищи, но старалась. После ужина убирала на кухне. Стеша мыла посуду без напоминаний, что меня особенно удивило.
Но больше всего меня удивляло другое: Наташа явно не знала, как себя со мной вести.
Не в плохом смысле. Просто в Москве она привыкла быть гостьей. Её ждали, принимали, встраивали в расписание, кормили, спрашивали, всё ли удобно.
А теперь гостьей была я. И она будто не понимала, что с этим делать. Спрашивала, хочу ли я чаю, но не предлагала налить. Говорила: «Холодильник открыт, бери что хочешь», но не думала заранее, есть ли там вообще что-то, что мне может захотеться.
Это было не из вредности. Скорее от отсутствия опыта. Когда человек сам никогда по-настоящему не принимал гостей, он не понимает: принять — это не только дать место для сна. Это ещё и подумать о человеке заранее.
Я эту мысль вслух не произнесла.
На четвёртый день я проснулась в восемь утра и вышла на кухню.
Наташа спала. Дети тоже. На плите ничего. В холодильнике вчерашний суп и половина пакета молока.
Я выпила молоко, оделась и сходила в магазин.
Купила яйца, помидоры, сыр, лаваш и персики. Вернулась, приготовила себе яичницу с помидорами. Одну порцию. Съела, помыла тарелку, заварила чай и открыла книгу.
В половине десятого на кухню вошла сонная Стеша.
— А завтрак есть?
— Не знаю, — ответила я. — Я себе уже сделала.
Она моргнула.
— А… нам?
— Яйца в холодильнике, — сказала я. — Сыр там же. Лаваш на столе. Всё есть.
Стеша посмотрела на меня несколько секунд, потом молча открыла холодильник. Достала яйца. Постояла у плиты, явно не понимая, с чего начать.
— Яичницу умеешь делать? — спросила я.
— Ну… вроде да.
— Сковородка вон там. Масло в шкафу слева.
Она нашла сковородку, достала масло. Через несколько минут по кухне пошёл запах жареных яиц. Яичница получилась немного неаккуратной, но вполне нормальной. Стеша нарезала сыр, положила лаваш на тарелку и села есть.
Наташа проснулась ближе к одиннадцати.
Вошла на кухню, посмотрела на дочь, которая уже доедала бутерброд, потом на меня.
— Ты уже завтракала?
— Давно, — ответила я. — Часа два назад.
— А почему меня не разбудила?
Я подняла глаза от книги.
— Наташ, ты же в отпуске. Отдыхай.
Она не сразу нашла, что сказать.
Потом взяла кружку, налила себе кофе и встала у окна. Некоторое время молчала.
— Рая, — сказала она наконец. — Ты обиделась.
— Нет.
— Обиделась. Я слышу.
— Я не обиделась, — спокойно ответила я. — Я отдыхаю. Как ты у нас.
В кухне стало тихо.
Наташа медленно повернулась. Посмотрела на меня внимательно. Не так, как обычно — когда слышишь слова, но пропускаешь их мимо. А по-настоящему. Словно только теперь что-то стало складываться.
— Ты специально, — сказала она. Не обвиняя. Скорее понимая.
— Что специально?
— Приехала.
— Я взяла отпуск и приехала к сестре мужа отдохнуть, — сказала я. — Разве это странно?