На несколько мгновений воцарилась оглушительная тишина.
А потом случилось то, чего я совершенно не ожидала.
Алла резко вскочила из-за стола, с грохотом опрокинув стул. Её согнуло пополам, и прямо на праздничную скатерть её вырвало. Часть попала на дорогую рубашку Дмитрия, который даже не успел отодвинуться. Парень мгновенно поднялся, охваченный шоком и отвращением. Алла кое-как выпрямилась, дрожащей ладонью вытерла губы и закричала так пронзительно, как я никогда прежде не слышала:
— Ты подсунула мне собачью еду! Ты всё это специально устроила! Я ведь ела… Господи, я ела эту гадость!
Валентина Петровна испуганно прижала ладонь ко рту. Николай Иванович растерянно поднялся, пытаясь понять, что произошло. Дмитрий стоял посреди комнаты, с нескрываемой брезгливостью стараясь очистить испачканный рукав рубашки.
Я тоже встала. Не повышая голоса и не пытаясь скрыть своей усталости от всей этой истории, произнесла:
— Не нужно было тайком таскать продукты из холодильника, который тебе не принадлежит, Алла.
— Ты совсем больная?! — сорвалась она на визг. — Мама! Папа! Вы вообще слышите, что она сделала?! Она меня отравила!
— Тебя никто не травил, — вмешался Гена, поднимаясь со своего места рядом со мной. — Ты сама съела то, что предназначалось не тебе. Это обычная еда, просто приготовленная для другого.
Дмитрий больше ничего не спрашивал. Он молча направился в прихожую, снял с вешалки куртку и начал одеваться. В сторону Аллы он даже не повернул головы. Уже стоя на пороге, бросил холодным, совершенно чужим голосом:
— Простите, что доставил неудобства. Думаю, мне лучше уйти.
— Димочка, стой! Подожди! — закричала Алла и бросилась вслед за ним.
Но молодой человек уже вышел из квартиры. Дверь закрылась с тихим щелчком, а через несколько секунд стихли и удаляющиеся шаги на лестнице.
Золовка медленно опустилась по стене на пол и разрыдалась. Это были не красивые, почти театральные слёзы, какие показывают в романтических фильмах. Она плакала навзрыд, всхлипывала и жалобно подвывала, словно маленький ребёнок, у которого внезапно отобрали самую любимую игрушку. Валентина Петровна опустилась рядом с дочерью. Однако обнимать и утешать её не стала. Просто молча присела поблизости.
Николай Иванович долго смотрел на происходящее, не произнося ни слова. Наконец тяжело вздохнул и заговорил глухим, усталым голосом:
— Алла, сколько ещё раз нам придётся повторять одно и то же? Ты сама поставила себя в унизительное положение перед человеком, на которого хотела произвести хорошее впечатление. Заодно заставила краснеть всех нас. Тебе уже двадцать лет, а ведёшь себя так, словно тебе пять. Всё, достаточно. За последний курс университета мы платить не будем.
Алла резко подняла заплаканное лицо.
— Папа! Ты не можешь так поступить!
— Очень даже могу. Хочешь продолжать учиться — устраивайся на работу и оплачивай образование самостоятельно. Возможно, тогда наконец поймёшь, каким трудом зарабатываются деньги. Сколько сил нужно, чтобы купить продукты. И откуда вообще берётся всё то, что ты привыкла получать, ничего не делая.
— Мама, скажи ему хоть что-нибудь!
Но Валентина Петровна лишь устало покачала головой, продолжая смотреть в пол. Впервые она даже не попыталась заступиться за дочь. Видимо, и сама понимала, что оправдания на этот раз бессмысленны.
Поздним вечером Гена вернулся в нашу комнату после прогулки с Артуром. Я сидела на краешке кровати, обняв колени руками, и только теперь начала замечать, что меня ощутимо потряхивает. Всё напряжение, которое держало меня последние часы, внезапно исчезло. Вместе с ним ушло и чувство торжества, оставив после себя странную внутреннюю пустоту.
Муж присел рядом и некоторое время молчал.
— Знаешь, это было довольно жестоко, — наконец негромко сказал он. — Ты ведь сама это понимаешь?
— Понимаю, Гена.
— Но осуждать тебя я не собираюсь. Правда. Алла привыкла думать, что за любые выходки ей ничего не будет. И, если разобраться, в этом есть наша вина. Мы с родителями слишком долго закрывали глаза на её поведение. А ты оказалась единственной, кто решил больше с этим не мириться.
Я наклонилась и уткнулась лбом ему в плечо.
— Кажется, теперь она наконец потеряла интерес к нашему холодильнику, — устало пробормотала я. — И аппетит заодно.
Гена тихонько засмеялся. Через секунду к нему присоединилась и я. Мы смеялись нервно, временами почти до слёз, как люди, пережившие долгое эмоциональное напряжение и только теперь позволившие себе расслабиться.
Когда квартира окончательно погрузилась в тишину, мы осторожно выбрались из комнаты и на цыпочках направились на кухню. Артур лежал на своём привычном месте в коридоре. Услышав шаги, он приподнял голову, внимательно посмотрел на нас умными янтарными глазами, а затем снова устроился поудобнее, положив морду на лапы. Казалось, этот мудрый старый пёс прекрасно понимал гораздо больше, чем мог показать.