— Валентина Петровна, — тихо начала я, наклонившись чуть ближе, — может, всё-таки не будем сравнивать детей при них самих?
Она махнула рукой так, словно отгоняла назойливую муху.
— Марина, ну перестань. Все всё прекрасно понимают. Только не начинай сейчас праздник портить.
Через минуту родственники уже снова разговаривали между собой.
Кто-то разливал вино.
Кто-то фотографировал торт.
Кто-то обсуждал салаты.
Со стороны могло показаться, что ничего серьёзного вообще не случилось.
Но Игорь всё слышал.
Я прекрасно видела, что слышал.
Он просто опустил глаза в свою тарелку и решил промолчать.
В очередной раз.
Разговор с матерью он почти всегда заменял молчанием.
Официанты принесли горячее, и внимание гостей переключилось на еду.
Мне удалось немного успокоиться.
Я даже подумала, что, наверное, самое неприятное на сегодня уже позади.
Данила вскоре снова начал болтать с двоюродным братом. Через несколько минут он уже смеялся и, кажется, забыл и про раскраску, и про конверты.
А я не забыла.
К тому моменту свекровь уже несколько раз употребила слово «родные».
Сначала во время рассадки.
Затем при вручении подарков.
И почему-то я почти не сомневалась, что на этом история не закончится.
Подобное ощущение приходит не сразу.
Оно появляется после нескольких одинаковых семейных праздников, когда ты уже заранее понимаешь, чего ожидать.
Я вспомнила день рождения золовки в прошлом году.
Тогда всё было почти так же.
До этого был Новый год, когда Данилу вообще отправили за отдельный маленький стол вместе с игрушками, пока остальные дети сидели со взрослыми.
И тогда я тоже ничего не сказала.
Потому что не хотела портить праздник.
Потому что надеялась, что ребёнок ничего не заметит.
Потому что каждый раз убеждала себя: ну ещё один вечер, можно потерпеть.
С Валентиной Петровной я знакома восемь лет — ровно столько времени, сколько живу в браке с её сыном.
И почти все эти годы она то прямо, то намёками давала понять, кто в её представлении считается настоящей семьёй.
Раньше я объясняла это её возрастом.
Характером.
Старыми привычками.
Думала, постепенно всё изменится.
Что она привыкнет к Даниле.
Что однажды перестанет проводить эту невидимую границу.
Но ничего не менялось.
Наоборот.
С каждым годом эта граница становилась только заметнее.
Официант собрал пустые тарелки, а чуть позже подали десерт.
Торт разрезали на аккуратные кусочки и разложили по небольшим блюдцам.
Данила снова открыл свою раскраску и начал старательно закрашивать небо синим карандашом.
Когда я посмотрела на него, мне даже стало немного легче.
По крайней мере, он ещё не понимал до конца всей жестокости происходящего.
Свекровь тем временем совершенно спокойно разговаривала с родственниками о ремонте на даче, словно никакого неприятного разговора за столом не было.
Кто-то спросил её о внуках.
И она тут же оживилась.
Начала рассказывать про успехи двух старших мальчиков.
Один хорошо учится.
Другой чем-то занимается.
Кто-то выиграл соревнование.
Кто-то собирается поступать.
Про Данилу она не сказала ни слова.
Хотя он сидел буквально в нескольких метрах от неё.
Будто его вообще не существовало.
Я намеренно старалась не смотреть в сторону Валентины Петровны.
Мне не хотелось начинать очередной спор при гостях.
Игорь тоже делал вид, что занят чаем.
Наверное, рассчитывал, что если достаточно долго молчать, то проблема исчезнет сама собой.
Так ведь проще всего.
Не вмешиваться.
Не спорить.
Не защищать никого.
Просто дождаться конца праздника и потом сказать, что «мама ничего плохого не имела в виду».
К завершению вечера гости начали понемногу вставать из-за стола.
Кто-то разминал ноги.
Кто-то снова подходил к десертам.
Несколько человек фотографировались возле праздничного оформления.
В этот момент Данила неожиданно вскочил со своего места и побежал к бабушке.
В руках у него был лист бумаги.
Оказывается, пока взрослые разговаривали, он успел нарисовать для неё цветок.
Весь вечер ребёнок ждал подходящего момента, чтобы вручить рисунок.
— Бабуль, это тебе, — радостно сказал он, протягивая листок.
А затем сделал шаг вперёд и раскрыл руки, собираясь её обнять.
Валентина Петровна слегка отстранилась.
Рисунок она взяла буквально кончиками пальцев.
Так, словно боялась испачкаться.
— Спасибо, конечно, — произнесла она. — Но обниматься будем с настоящими внуками. И вообще, за столом должны сидеть только родные внуки, солнышко. Ты уж не обижайся.
Это прозвучало громко.
Очень громко.
Слышали все восемнадцать человек.
Данила так и застыл перед ней с поднятыми руками.
Он явно не понимал, что теперь должен делать.
Один из родственников неловко кашлянул.
Кто-то резко отвёл взгляд.
Кто-то сделал вид, будто рассматривает телефон.
А у меня в одно мгновение похолодели руки.