Он поднял голову, увидев меня.
— Ты спала.
Это был не вопрос.
— Десять часов.
Он улыбнулся.
— Хвастунья.
Я села рядом.
— Как прошла ночь?
— Ужасно.
У меня всё внутри оборвалось.
— Что случилось?
— Мужчина напротив храпит так, будто у него вместо горла бензопила.
Я уставилась на него.
— И всё?
— Ещё овсянка не должна быть такого серого цвета.
Я рассмеялась.
Он тоже.
Так прошёл первый день.
Потом были дни гораздо тяжелее.
Дни, когда Дэвид умолял меня забрать его домой.
Дни, когда я почти соглашалась.
Дни, когда болезнь прогрессировала и медсёстрам приходилось помогать ему с тем, что раньше делала я.
Я ненавидела это.
А потом неожиданно поняла ещё одну вещь.
Мне нравилось, что теперь я не обязана быть медсестрой.
Дома практически любой наш разговор рано или поздно сводился к лекарствам, боли, еде, кишечнику, сну или очередному визиту к врачу.
В «Мэдоу-Ридж» значительную часть этого взяли на себя другие.
И иногда благодаря этому я снова могла быть просто его женой.
Я приносила ему отвратительный кофе из кафе, которое он любил.
Мы смотрели старые фильмы.
Он ворчал, что все актёры, появившиеся после 1980 года, говорят так, будто постоянно что-то бормочут.
Когда его руки дрожали слишком сильно и он не мог держать книгу, я читала ему вслух.
Однажды я весь визит рассказывала о разводе дочери Кэрол.
Где-то на середине истории он сказал:
— Я ведь даже Кэрол не люблю.
— Знаю.
— Почему тогда я уже знаю столько подробностей?
— Потому что тебе некуда сбежать.
Он засмеялся так сильно, что начал кашлять.
Через три недели после переезда Дэвида я снова пошла в книжный клуб.
Десять минут я сидела в машине возле дома Кэрол.
Я почти решила развернуться и уехать.
А потом вспомнила строчку из письма.
«Приходи собой».
Я вышла из машины и вошла в дом.
Кэрол открыла дверь.
Она посмотрела на меня.
А потом обняла так крепко, что с меня едва не слетели очки.
Никто не спросил, куда я пропала.
Никто не требовал объяснений.
Мне просто дали бокал вина и втянули в спор о романе, который я даже не успела дочитать.
Домой я вернулась с ощущением, будто мне возвратили какую-то давно потерянную часть самой себя.
На следующее утро я рассказала об этом Дэвиду.
У него появился самодовольный вид.
— Даже не начинай.
— Я вообще ничего не сказал.
— Зато всё написано у тебя на лице.
— У меня красивое лицо.
— У тебя раздражающее лицо.
— Но ты всё равно вышла за меня.
— Иногда я об этом жалею.
— Ещё бы.
Сейчас прошло уже четыре месяца.
Дэвид по-прежнему живёт в «Мэдоу-Ридж».
Здоровье его почти не улучшилось.
Иногда бывают хорошие дни.
Иногда — совсем плохие.
Но теперь я сплю.
Нормально ем.
Чаще вижусь с Джанет, потому что теперь наши встречи не состоят исключительно из попыток вдвоём пересадить её отца с кровати в кресло.
Я снова вижу внуков.
В прошлую субботу я водила их есть мороженое.
Два часа я ни разу не вспомнила о лекарствах.
А потом почувствовала вину.
Она до сих пор иногда приходит.
Возможно, она уже никогда полностью не исчезнет.
Но теперь я знаю, что это такое.
Это не доказательство того, что я поступила неправильно.
Иногда это всего лишь горе, переодевшееся в судью.
На прошлой неделе Дэвид спросил, храню ли я всё ещё его письмо.
— Да.
— Где?
— В тумбочке.
— На твоей стороне кровати?
— Да.
— Хорошо.
— Почему?
Он улыбнулся.
— На случай, если ты снова начнёшь глупить.
Я рассмеялась.
Потом он взял меня за руку.
— Знаешь, чего я боялся больше всего?
— Чего?
— Что ты будешь держать меня дома до тех пор, пока не начнёшь меня ненавидеть.
Я посмотрела на него.
— Я никогда не смогла бы тебя ненавидеть.
— Правда?
— Правда.
— Иногда всё-таки ненавидела.
Я открыла рот, собираясь возразить.
А потом закрыла.
Он улыбнулся.
— Вот видишь.
Глаза наполнились слезами.
— Я ненавидела то, что должна была быть кому-то нужна каждую секунду.
— Я знаю.
— Ненавидела постоянный страх.
— Знаю.
— Ненавидела, когда ты звал меня буквально через секунду после того, как я наконец садилась.
— Вот об этом я точно знал.
Я одновременно смеялась и плакала.
— Но тебя самого я никогда не ненавидела.
Он сжал мою руку.
— Я знаю.
В этом и заключалась разница.
Жаль, что никто раньше не сказал мне: человек, который ухаживает за больным близким, может ненавидеть саму тяжесть ухода, не ненавидя при этом человека.
Что изнеможение вполне способно существовать рядом с любовью.
Что желание получить помощь вовсе не означает желание избавиться от близкого человека.
Я сама превратила заботу в какое-то испытание.
Если я достаточно сильно люблю Дэвида, значит, должна оставить его дома.
Если я хорошая жена, значит, мне нельзя раздражаться.
Если свадебные обещания действительно что-то для меня значили, значит, я обязана справляться столько, сколько потребуется.
Но всё это оказалось неправдой.
Любовь не сделала меня медицинской сестрой.
Брак не дал мне дополнительной физической силы.
А обещания, данные друг другу, когда мы оба были здоровы, вовсе не требовали от меня уничтожить себя после того, как болезнь полностью изменила нашу жизнь.
Дэвид понял это намного раньше меня.
За семь лет до того, как мне понадобилось разрешение перестать тащить всё на себе, он написал эти слова и спрятал письмо в прикроватной тумбочке.
Иногда я думаю: неужели он ещё тогда прекрасно понимал, какой я стану, когда наступит этот момент?
Конечно понимал.
К тому времени он был женат на мне уже 41 год.
В прошлое воскресенье мы смотрели старый фильм в общей гостиной «Мэдоу-Ридж».
Где-то на середине Дэвид задремал.
Его голова слегка наклонилась в мою сторону.
На мгновение я огляделась вокруг.
Другие пожилые люди.
Медсёстры.
Инвалидные кресла.
Телевизор, который зачем-то повесили слишком высоко на стене.
Совсем не такую жизнь мы когда-то представляли.
И тут Дэвид проснулся и прошептал:
— Ты ещё здесь?
Я взяла его за руку.
— Да.
Он снова закрыл глаза.
— Хорошо.
И впервые после его переезда это слово больше не причиняло мне боли.
Я всё ещё заботилась о своём муже.
Просто наконец перестала считать, что обязана делать всё совершенно одна.
А как бы вы поступили на месте Линды?