Особенно больно и несправедливо, когда привычное семейное равновесие рушится в один момент.
Телефон зазвонил в четверг примерно в половине восьмого вечера. Я как раз мыла последнюю кастрюлю после ужина. Мама почти всегда звонила в это время: мой график она знала отлично — в шесть заканчивается смена, около часа занимает дорога домой, а к половине восьмого я уже успеваю разогреть еду и спокойно сесть за стол. Я вытерла мокрые ладони полотенцем и взяла трубку.
— Ты уже дома? — спросила мама.
— Да. Ужинаю.
— Я ненадолго, много времени не отниму. Мы вчера с Никитой ездили к нотариусу. Всё оформили, теперь дача записана на него. Он тебе, наверное, уже рассказал?
Я медленно села на табурет. На плите всё ещё едва слышно кипела вода, и я машинально протянула руку, чтобы выключить конфорку.
— Нет. Он мне ничего не говорил. А что я должна была ответить?
— Да ничего особенного, — мамин голос тут же сделался мягче и осторожнее, будто она заранее готовилась к моей резкой реакции. — Просто решила тебя предупредить. Ты ведь понимаешь, ему сейчас эта дача нужнее. У него ремонт, ребёнок подрастает. А у тебя квартира есть, работа есть. Да и сама когда-то говорила, что ездить туда тебе всё равно некогда.
Да, я действительно когда-то это произносила. Только случилось это лет восемь назад, когда я ещё работала в регистратуре и бралась за любые дополнительные смены, лишь бы выбраться из долгов, которые тогда буквально давили на меня. Сейчас мне пятьдесят четыре. Я тружусь машинистом котельной по графику сутки через трое и при желании могла бы бывать на даче хоть каждую неделю. Но мама удивительным образом всегда запоминала именно те мои слова, которые были удобны ей.
— Мам, ты вправе поступать с дачей так, как считаешь правильным, — спокойно сказала я. — Это ваше с папой имущество. Вы его наживали, значит, тебе и решать.
— Папа тоже хотел бы, чтобы она досталась Никите, — быстро добавила мама. — Он за него всегда особенно переживал.
Вот отца она припомнила совершенно напрасно. Пока папа был жив, он не раз говорил, что дачу нужно оставить общей, чтобы нам с братом всё досталось поровну и потом никто ни на кого не обижался. Но спорить я не стала. Это уже ничего бы не изменило. Когда мама принимала сторону Никиты, она переставала слышать любые доводы, даже если речь шла о словах отца.
— Хорошо, мам. Пусть тогда будет Никитина.
— Ты ведь не обиделась? — в её голосе было столько облегчения, что скрывать его она даже не пыталась.
— Нет. Это твоё решение.
— Ну и славно. Тогда в субботу приедешь? Нужно огород до зимы перекопать. Никита обещал помочь, но у него вроде какая-то проверка на работе. А мне самой тяжело, спина совсем уже не выдерживает.
Я посмотрела на ладони. После воды они всё ещё оставались влажными. И внезапно внутри стало необыкновенно спокойно, словно какая-то давно недостающая деталь наконец встала на место.
— Нет, мам. Не приеду.
— Почему? — теперь удивление в её голосе было совершенно искренним. — Ты же только что сказала, что не обиделась.
— Я и не обиделась. Просто теперь дача принадлежит Никите. Пусть Никита её и перекапывает.
Мама замолчала. Через телефон доносился звук телевизора: какая-то женщина размеренно объясняла, как правильно ухаживать за домашними цветами. Спустя несколько секунд мама тихонько кашлянула.
— А я тогда при чём? — спросила она уже совсем другим тоном. — Я ведь прошу не ради него. Ради себя. Я тоже там бываю.
— Мам, ты оформила участок на Никиту, — медленно произнесла я, стараясь, чтобы она услышала каждое слово. — Значит, теперь и все заботы о нём лежат на Никите. К этой земле я больше никакого отношения не имею.
— И тебе не стыдно такое говорить? — возмутилась мама. — Я ведь не посторонний человек. Я твоя родная мать.
— Мне не стыдно. Я просто больше не хочу бесплатно работать на чужом участке. Прости.
Я завершила разговор. Ещё несколько секунд из телефона продолжал звучать телевизионный рассказ о комнатных растениях — видимо, мама не сразу поняла, что я отключилась, и продолжала держать трубку у уха.
На следующий день ближе к обеду мне позвонила Валерия, моя бывшая коллега. Мы время от времени переписывались просто так, без повода, чтобы узнать друг у друга новости. Валерия работала медсестрой в детской поликлинике, постоянно жаловалась на врачей, родителей и бесконечную суету, но я прекрасно понимала: если бы этой суеты вдруг не стало, она бы заскучала уже через неделю.
— Мне твоя мама звонила, — сообщила Валерия сразу, без приветствий и предисловий.
— Уже успела? — Я стояла возле котла и проверяла уровень воды, поэтому пришлось переложить телефон из одной руки в другую.
— Не «успела», а позвонила примерно полчаса назад. Спрашивала, всё ли с тобой нормально, не случилось ли чего. Говорит, ты отказалась ей помогать. Правда?
— Валерия, мама полностью переписала дачу на моего брата. А после этого позвала меня перекапывать там огород. Я сказала, что не поеду. Что здесь непонятного?
Несколько секунд Валерия молчала.
— Слушай, но ведь ты всегда ей помогала. Может, не стоило сразу так жёстко? Она уже в возрасте, переживает. Съездила бы, поговорили бы спокойно.
— И о чём мы должны были поговорить? О том, что я обязана работать на земле, которая теперь официально принадлежит Никите? Или о том, что Никита опять ничего делать не станет, потому что мама вечером сама ему позвонит и скажет: не приезжай, Дарья всё сделает?
— Но ты ведь действительно всегда всё делала, — осторожно сказала Валерия.
И вот тут она попала точно в больное место. Потому что это было правдой. Я всегда всё делала. И в прошлом году, и два года назад, и пять лет назад. Мама просила приехать посадить картошку — я приезжала. Нужно было покрасить оконные рамы — снова ехала я. Когда заболел отец и за ним понадобился постоянный уход, именно я через день моталась к родителям: везла свежее бельё, покупала лекарства, продукты. Никита в те годы бесконечно оказывался занят. То на работе завал, то жена ждёт ребёнка, то ипотека давит. Мама неизменно находила причину, почему с сына нельзя спрашивать столько же, сколько с меня.
— Валерия, я просто устала, — наконец сказала я. — Не физически. Я устала быть человеком, которого вспоминают, когда нужно что-нибудь сделать, и которого почему-то забывают, когда решаются действительно важные вопросы.
— То есть тебе кажется, что мама тебя совсем не ценит?
— Она ценит меня по-своему. Но выбор всё равно сделала в пользу брата. Значит, теперь пусть брат и помогает.
— А если мама заболеет? — спросила Валерия. — Всё равно ведь поедешь.
Я замолчала. Если мама заболеет, конечно, я приеду. Не раздумывая и без лишних слов. Но сейчас речь шла не о болезни и не о том, что человек не способен сам себя обслужить. Речь шла всего лишь об огороде.
— Поеду, — ответила я честно. — Но это совершенно другое.
Валерия ещё немного повздыхала, потом спросила, как проходит моя новая смена, а дальше уже начала рассказывать о поликлинике.
Оказалось, у них снова сократили несколько ставок. Потом разговор постепенно сошёл на нет, и мы попрощались.
Вечером позвонил Никита. Я уже лежала на диване и смотрела сериал про следователя. Сначала мне даже не хотелось тянуться к телефону, но потом решила: раз уж звонит, пусть говорит. Брат, как и всегда, начал издалека. Спросил, как мои дела, как работа, не холодно ли в котельной. Я отвечала односложно и сухо. Его привычную схему я знала много лет: несколько ничего не значащих вопросов, а затем осторожный переход к тому, ради чего он и позвонил.
— Слушай, — наконец сказал он, — мама говорит, что ты вроде бы обиделась.
— Она сама так решила. Я не обиделась.
— Тогда почему в субботу не хочешь приехать?
Я сидела на диване, поджав одну ногу, и продолжала краем глаза следить за происходящим на экране. Надо было нажать паузу, но я даже не стала этого делать.
— Никита, дача теперь твоя. Вот ты ею и занимайся.
— Я не могу, у меня смена, — ответил он и на секунду замолчал, очевидно пытаясь придумать, чем ещё усилить свой довод.
Я коротко усмехнулась. «У меня смена». Как будто я сама понятия не имела, что означает сменная работа. Просто в нашей семье почему-то если смена была у Никиты, это считалось непреодолимым обстоятельством. А если у меня — значит, наверняка можно как-нибудь выкрутиться.
— И вообще, это мама просит, — продолжил брат. — Я-то здесь при чём? Она просит помочь ей.
— Тогда найми кого-нибудь, — предложила я. — В посёлке полно мужиков. За тысячу двести гривен тебе весь участок перекопают.
— Да брось, чужой человек сделает кое-как.
— Тогда приезжай и контролируй. Всё-таки дача теперь твоя.
В трубке раздалось раздражённое сопение. Этот звук я знала отлично: Никита всегда начинал так дышать, когда аргументы у него заканчивались, а злость уже поднималась.
— Дарья, честное слово, ты сейчас ведёшь себя как маленькая. Ну переписали дачу на меня — и что? Что поменялось? Раньше ты что, из-за бумажки землю копала? Ты ведь маме помогала.
— Вот именно, Никита. Раньше. Пока участок был семейным, я туда ездила, работала, вкладывала силы. А теперь это твоя собственность.
— Так приезжай туда отдыхать, — с раздражением ответил он. — Никто тебя не выгоняет.
— Спасибо большое за приглашение. Обязательно подумаю.
Он, похоже, хотел сказать ещё что-то, но я не позволила разговору растянуться. Попрощалась и отключила телефон.
На следующий день у меня снова была рабочая смена. В котельной я дежурила одна. День оказался тихим: проверяй давление, следи за температурой, вовремя записывай показания приборов. В такие смены слишком много времени остаётся на мысли. Я ходила от котла к щитку, смотрела на датчики и снова прокручивала в голове разговор с братом.
«Приезжай отдыхать». Удобные слова. Только мамина дача никогда не была местом, куда приезжают валяться в гамаке с чашкой чая. Любой «отдых» там начинался с того, что после зимы нужно вымыть полы, вытрясти ковры, проверить и почистить насос, если он засорился, разобрать шкафы. Затем неизменно следовало: «Ой, вскопай вот эту грядку», «Ой, забор покосился», «Ой, картошку пора окучивать». И всё. Отдых закончился, не успев начаться. Ты больше не гость — ты рабочая сила, причём бесплатная. И это ещё можно было бы принять, пока дача считалась нашей общей. Но теперь выходило совсем интересно: приезжай и обслуживай чужое имущество.
Ещё неделю назад я обещала маме забрать банки с огурцами, которые она закручивала летом. Теперь сидела и размышляла, стоит ли вообще ехать. С одной стороны, если пообещала — нужно выполнить. С другой, после последних разговоров внутри оставался неприятный осадок.
В итоге я всё-таки решила поехать в субботу. Слово дала — значит, заберу банки. Но только их. Никакой работы на грядках, никаких лопат и уговоров. В пятницу утром я позвонила маме и сказала, что буду примерно к одиннадцати.
— А с огородом всё-таки поможешь? — сразу с надеждой спросила она.
— Нет, мам. Приеду только за банками.
Она тяжело вздохнула и ответила, что банки стоят в подвале и, конечно, никуда не исчезнут. Но по интонации было совершенно ясно: мой ответ её разочаровал.
Утром в субботу я приехала на дачу. Мама открыла калитку сама, внимательно оглядела меня, но ничего не сказала. Потом пошла рядом к дому, стала спрашивать, нормально ли я добралась, что нового на работе, сильно ли устаю. Я отвечала коротко, не вдаваясь в подробности.
В доме пахло сыростью. Осень уже почти закончилась, оставались считанные недели до того дня, когда мама окончательно переберётся обратно в город. На столе лежали яблоки в большой миске, возле печки стоял таз с водой, а внутри плавала мокрая тряпка.
— Ты уж не сердись, здесь у меня беспорядок, — сказала мама таким голосом, словно я приехала инспектировать её хозяйство.
— Я только за банками. Покажи, куда идти.
Она повела меня в подвал. Я осторожно спускалась следом по расшатавшимся ступенькам, придерживаясь рукой за стену, и смотрела на мамину спину. За последний год она заметно похудела. При этом двигалась всё ещё довольно быстро, уверенно, привычно указывала, куда наступать и за что держаться.
— Здесь десять банок. Помидоры лежат в этом ящике, огурцы в соседнем. И ещё лечо тебе поставила.
— Спасибо.
Я взяла коробку и поднялась наверх. Мама вышла следом, опустилась на крыльцо и посмотрела в сторону огорода. По краям грядок землю уже прихватило морозом. Всё-таки конец ноября.
— Всё равно зря ты не останешься, — тихо сказала она. — Вдвоём бы быстро всё перекопали.
Я поставила коробку на траву и выпрямилась.
— А где Никита?
— У него же смена. Я тебе говорила.
— И что дальше? Теперь у него каждый раз будут смены? А огород сам себя перекопает до темноты? Или, может, соседи должны прийти?
Мама промолчала. Я достала перчатки и стала аккуратно перекладывать банки из коробки в сумку, чтобы потом удобнее было нести.
— Мам, скажу это один раз, — начала я гораздо спокойнее, чем чувствовала себя внутри. — Я на тебя не злюсь. Но есть вещи, которыми больше заниматься не стану. Дача теперь принадлежит Никите. Пусть он и решает, как её содержать. Если помощь нужна лично тебе — звони, я приеду. Но работать на земле, которая мне больше не принадлежит, не буду.
— Даже если я прошу тебя как мать?
— А если я отказываюсь как самостоятельный взрослый человек?
Мама подняла глаза. Светлые, усталые, словно выцветшие с годами. И я вдруг поняла, что в них нет злости или обиды. Скорее растерянность. Как будто она впервые увидела перед собой не дочь, которая всегда молча делает то, о чём её просят, а отдельного человека, способного сказать «нет».
— Ты всегда была сильная, — тихо произнесла она.
Потом почти шёпотом добавила:
— А он — нет. Никита без этой дачи вообще не справится.
— До сих пор как-то прекрасно справлялся, — сказала я. — У него две квартиры и три машины.
— Так вторая квартира ещё не выплачена, — немедленно возразила мама.
— И что? Мне пятьдесят четыре года. Я живу в однокомнатной квартире, которая досталась мне по программе переселения. Мне никто ничего не дарил и не переписывал. Но почему-то именно от меня всегда ждут, что я должна всех поддерживать.
Мама отвернулась. Её пальцы начали нервно теребить край фланелевого халата. Я прекрасно знала этот жест ещё с детства: так она делала, когда хотела что-нибудь сказать, но не могла подобрать слова.
— Ладно, — наконец произнесла она. — Поступай так, как считаешь правильным.
Домой я вернулась с банками и твёрдым чувством, что сказала всё именно так, как должна была. Но вечером, когда стала расставлять огурцы на кухне, внезапно поймала себя на сомнениях. Может, я всё-таки слишком резко отрезала? А маме как теперь? Столько лет она жила с полной уверенностью, что любую тяжёлую задачу можно просто переложить на меня, а теперь я внезапно отказалась.
На следующий вечер снова позвонила Валерия и поинтересовалась, как прошли выходные.
— Съездила на дачу, забрала банки и поговорила с мамой, — ответила я. — Вот и всё.
— Ну и как? Помирились?
— Даже не знаю. Я прямо сказала ей, что больше заниматься дачей не стану. Она ответила: поступай как хочешь. А теперь я сижу и думаю, правильно ли всё сделала.
— А что тебя беспокоит?
— То, что она всё равно не поняла главного. Для неё эта работа по-прежнему моя обязанность, а не Никитина. Дачу она переписала ему, но ухаживать за ней должна почему-то я. Она будто вообще не допускает мысли, что собственность — это не только право, но ещё и ответственность.
Валерия вздохнула.
— У моей свекрови всё один в один. Свёкор ещё жив, оба в здравом уме, а квартиру уже оформили на младшую дочь. Зато когда в подъезде понадобилось организовывать ремонт, почему-то сразу вспомнили обо мне. Я один раз отказалась, так на меня смотрели, как будто я всю семью предала.
— И что потом?
— Да ничего. Отказалась и всё. Больше ко мне с этим вопросом не подходят.
Я лежала в темноте и слушала, как ветер воет за окном. Успокоиться всё равно не получалось. Ноябрь в тот год пришёл особенно рано — холодный, сырой, неприятный. Наутро мне нужно было снова идти на смену, а разговор с Валерией никак не выходил из головы.
В понедельник мама позвонила прямо во время работы. Я как раз делала обход, телефон вибрировал в кармане спецовки, поэтому сразу ответить не получилось. Позже я сама набрала её, остановившись возле окна. Во дворе метались голуби, а ветер катал по асфальту сухую листву.
— Ты сейчас работаешь? — спросила мама.
— Да. Что-нибудь случилось?
— Вчера Никита приезжал. Сказал, что ты из-за дачи на него обиделась. Дарья, я правда тебя не понимаю. Он же твой родной брат. Неужели ты готова из-за какого-то куска земли семью разрушить?
Я чуть не усмехнулась. «Разрушить семью». Интересная формулировка. Разве семья существует только тогда, когда всё устроено удобно для неё? Что именно я разрушила? Всего лишь перестала соглашаться тащить на себе всё то, что другим делать не хотелось.
— Мам, семью разрушает не человек, который устал всё на себе нести, — ответила я. — А тот, кто решает, что одному достанется имущество, а другому останутся одни обязанности. Я тебя любить не перестала. Но работать на чужом участке больше не хочу. Прости.
В трубке снова стало тихо. Потом мама уже совсем другим голосом спросила:
— Можно я к тебе приеду? Поговорим спокойно.
— Конечно, приезжай. Я не против.
Она приехала в четверг. К её приходу я успела вымыть пол, достать из морозильника пельмени и сварить их. Мама вошла, поставила у двери сумку с гостинцами — несколько яблок, зелень, пачку чая, — разулась и прошла на кухню. Села на табурет так официально, словно пришла не к родной дочери, а на приём в какое-то учреждение.
Я налила ей чай в любимую кружку — белую, с узким синим ободком. Когда-то именно мама подарила мне её на новоселье со словами: «Пусть в твоём доме будет хоть одна красивая чашка».
— Ты меня прости, — начала мама, не отрывая взгляда от чая. — Наверное, я действительно поступила не совсем правильно.
— Ты имела полное право распоряжаться своей собственностью.
— Я не об этом говорю. Ты не так поняла. Я о том, что должна была хотя бы сначала обсудить всё с тобой. Просто всё получилось очень быстро. Никита сказал, что нужно срочно переоформить документы, а я… согласилась.
— А почему срочно?
— Не знаю точно. Он говорил, что ему для какой-то банковской справки понадобится. Мол, наличие дачи поможет.
Я села напротив неё и придвинула вазочку с печеньем.
— Мам, а ты сама веришь, что для банка ему внезапно понадобилась именно дача? Это ведь не городская квартира. Серьёзный кредит под такой залог ему всё равно вряд ли дадут.
Мама посмотрела на меня. По выражению лица стало ясно: раньше этот вопрос ей даже в голову не приходил.
— Он сказал, что поможет. А я в банках и кредитах ничего не понимаю.
— Теперь участок принадлежит ему. Значит, пусть он во всём этом и разбирается. А тебе не нужно из-за этого надрываться.
Мама отпила чай и сразу поморщилась.
— Очень горячий.
— Подожди немного, пусть остынет.
Мы ещё долго сидели на кухне, пока за окном постепенно сгущались сумерки. Мама рассказывала, что происходит в посёлке, кто из соседей уехал в город, у кого что случилось. Пожаловалась, что яблоки в этом году были мелкими, зато картошка уродилась отличная. Я слушала, кивала, иногда что-то отвечала. Всё почти вернулось к прежней спокойной беседе — ровно до тех пор, пока мама опять не заговорила о том же.
— Всё равно не могу понять, — внезапно сказала она. — Почему ты так принципиально упёрлась из-за этих грядок? Ну приехала бы и помогла. Что, тебе правда настолько тяжело?
— Не тяжело, — ответила я. — Просто я не хочу.
— Вот именно! — мама резко опустила чашку на стол. — Не хочешь! А я, по-твоему, хочу? Но ведь есть слово «надо». Огород перед морозами нужно подготовить, иначе всё пропадёт. Разве тебе землю не жалко?
— Мам, это уже не моя земля. И даже не твоя. Она принадлежит Никите. Значит, пусть Никита её и жалеет.
Она снова замолчала. Несколько минут сидела неподвижно и смотрела в тёмное окно. Потом неожиданно спросила:
— А если бы я дачу переписала на тебя, ты бы сейчас поехала и всё перекопала?
Я не ответила сразу. Решила подумать честно.
— Да, — наконец сказала я. — Поехала бы.
— Ну вот, видишь! — мама сказала это так, словно наконец получила неопровержимое доказательство своей правоты.
— Вижу, — спокойно ответила я. — Но ты оформила дачу не на меня, а на Никиту. Вот пусть Никита и едет.
Вечером мама засобиралась домой. Я вызвала ей машину, помогла надеть пальто и положила в пакет оставшиеся пельмени.
У двери она неожиданно остановилась, крепко обняла меня и прижалась своей щекой к моей. Кожа у неё была прохладная и слегка пахла кремом. Я тоже обняла её — искренне, без всякого внутреннего сопротивления.
— Ты всё-таки ещё подумай, — сказала мама, уже выходя. — Может быть, мы обе слишком остро всё восприняли.
— Подумаю, мам.
Хотя на самом деле думать было уже не о чем. Решение внутри стояло крепко и неподвижно, словно запертая дверь.
На следующий день снова позвонил Никита. В этот раз его голос звучал непривычно мягко, почти виновато.
— Даш, ну зачем ты всё так усложняешь? Мама теперь постоянно переживает.
— Я уже поняла.
— Давай нормально договоримся, — продолжил он. — Ты приедешь и поможешь с огородом, а я заплачу тебе. Переведу деньги, как за работу.
Я как раз поднималась по лестнице после магазина. В одной руке был тяжёлый пакет с хлебом и молоком. Услышав его предложение, я настолько опешила, что несколько секунд вообще не могла ответить.
— Никита, не унижай ни себя, ни меня, — сказала я наконец. — Ты мне не работодатель.
— Тогда как мне тебя попросить?
— Никак. Просто не проси.
Он замолчал.
— То есть совсем помогать не станешь?
— Не стану.
— Понятно. Хорошо.
На этот раз он первым завершил разговор. Я вошла домой, поставила молоко в холодильник и прямо в пальто села на диван. Не было ни злости, ни чувства победы. Только спокойная пустота. Такое состояние бывает после особенно тяжёлой смены: ты уже сделал всё, что должен был, сил не осталось, и даже мысли двигать не хочется.
К вечеру мама прислала сообщение: «Никита сказал, найдёт рабочих в посёлке. За два дня весь огород перекопают». Я прочитала и уже начала печатать: «Ну и хорошо», но потом всё стёрла. Отложила телефон и пошла гладить бельё.
Ещё через неделю мама позвонила снова. Я как раз сидела после смены в кафе с Мариной. Иногда мы встречались, когда наши свободные вечера совпадали. Марина работала бухгалтером в водоканале и умела слушать так, что рядом с ней не приходилось изображать, будто всё прекрасно. Я извинилась, взяла телефон и вышла на улицу.
— Дарья, ты в ноябре на выходных не сможешь приехать? — спросила мама. — Я пирог приготовлю.
— А что нужно будет делать?
— Ничего. Просто приезжай. Никита с женой и ребёнком тоже вроде собираются. Посидим все вместе.
— Мам, у меня смены. Если совпадёт свободный день, тогда приеду.
— Ты всё ещё сердишься?
Я на секунду задумалась. Настоящей злости уже действительно не было. Не той, которая кипит и заставляет повышать голос. Но между нами что-то изменилось, сдвинулось с прежнего места, и вернуть всё обратно уже не получалось.
— Я не сержусь, — ответила я. — Просто много работы.
— Хорошо. Тогда потом ещё наберу.
Когда я вернулась в кафе, Марина посмотрела на меня поверх своей чашки.
— Мама звонила?
— Да.
— Опять дача?
— Не совсем. Зовёт приехать в ноябре.
— Поедешь?
— Посмотрю по графику.
Марина медленно размешала сахар ложкой и отпила кофе.
— А тебе не кажется, что она тебя проверяет? Думает, что ты уже отошла и теперь всё снова будет как раньше.
— Пусть проверяет, — ответила я. — Как раньше уже не будет.
Сказала я это уверенно, хотя сама понимала, что не до конца честна. Обида никуда не исчезла. Она просто опустилась глубже. Снаружи всё спокойно, но стоит коснуться — и внутри сразу становится холодно. Я снова вспоминала мамин звонок после нотариуса, её спокойное: «Ему сейчас нужнее». И тут же вспоминались слова папы: «Дети, дача должна оставаться общей при любых обстоятельствах». Тогда я не придала им большого значения. А теперь эта фраза словно навсегда отпечаталась в памяти.
Перед глазами вставал и прошлый сентябрь. Я тогда одна перекапывала участок перед зимой, таскала тяжёлые вёдра, выдёргивала засохшую ботву, пока однажды в пояснице так резко не прострелило, что я не смогла нормально вдохнуть. Никита приехал только на следующий день. Прошёлся между грядками, посмотрел и сказал: «Неплохо получилось». Потом спокойно попил чаю и уехал. А я после этого ещё три дня лежала с компрессом и едва поднималась с кровати.
Мама, разумеется, об этом почти не помнила. В её представлении существовала удобная картина: дочь, которой всегда нравилось возиться с землёй, и сын, которому теперь эта земля нужнее. А тот факт, что именно я годами приводила участок в порядок, копала, убирала, таскала, ремонтировала и поднимала эту тяжёлую землю, будто не учитывался вообще. Как будто всё делалось само.
Через две недели я неожиданно для самой себя снова поехала на дачу. Не потому, что мама приглашала. Просто ночью долго лежала без сна, а утром встала, оделась и отправилась на электричку. Был выходной. Небо висело низко и серо. В вагоне пахло сырой одеждой, мокрыми зонтами и выветрившимся табаком. На своей станции я вышла и пошла вдоль леса по размокшей дороге. Ветер гонял жёлтые листья, где-то вдалеке тянулся запах дыма и мокрой осенней земли.
Мамы на даче не было. На калитке висел замок. Я прошла вдоль забора, обошла участок с другой стороны и остановилась, держась рукой за холодные доски. Огород был нетронут. Значит, Никита никого так и не нанял. Или нашёл, но договориться не получилось. Земля уже затвердела, покрылась плотной коркой, а первый снег мог выпасть в любой день.
Я долго стояла и смотрела на грядки. Потом развернулась и пошла обратно к станции. Поясницу немного тянуло — не то от холода и сырости, не то от тех самых воспоминаний.
По дороге я решила позвонить маме.
— Ты где сейчас? — спросила она сразу.
— Заезжала на дачу. Хотела посмотреть, что там с забором.
— А зачем?
— Сама не знаю. Просто оказалась поблизости.
— Почему не зашла? Я в городе, но мы могли бы где-нибудь встретиться.
— В следующий раз.
В электричке я устроилась возле окна и прислонилась лбом к холодному стеклу. И внезапно почувствовала настоящее спокойствие. Впервые за последние недели я была совершенно уверена: всё сделала правильно. И дело совсем не в даче. Не в земле и не в огороде. Дело было во мне самой.
Вечером мама опять позвонила. Сначала поинтересовалась, хорошо ли я добралась домой. Я ответила, что всё в порядке. Потом она немного помолчала и неожиданно сказала:
— Знаешь, я сегодня поговорила с Никитой. Сказала ему, что теперь огородом он должен заниматься сам. И забором тоже.
— А он что?
— Сказал, что после Нового года что-нибудь решит. Может, наймёт людей.
— Значит, всё нормально.
— Ты только не думай, что я его заставила. Я сама поняла, что тогда была неправа.
Я лежала в темноте, прижимая телефон к уху. И вдруг в груди стало невероятно тихо, словно кто-то постепенно выключил давно надоевший шум.
— Спокойной ночи, мам.
— Спокойной ночи, доченька.
Я положила телефон рядом и закрыла глаза. За окном шелестел ветер. Завтра меня снова ждала смена. Огород так и остался неперекопанным, но теперь я точно знала: это больше не моя забота. И впервые за много недель я заснула спокойно, без тяжёлого чувства внутри.