— Лена, ты не имеешь права лезть в мою жизнь! — взвизгнула Марина, вскакивая. — Мама, скажи ей! Она за мной следит! Это вообще незаконно!
— Незаконно, Мариночка, — это мошенничество и кража, совершенная группой лиц по предварительному сговору, — Лена достала третий лист. Это была распечатка той самой переписки, с четкими скриншотами. — Вот ваши откровения. Про «серую мышь в одном пальто», про то, как вы собирались соврать мне, что деньги сгорели на инвестициях, и про то, как планировали дальше жить за мой счет. Я распечатала это в трех экземплярах. Один уйдет в суд, второй — в прокуратуру, третий останется у меня.
Галина Петровна, увидев свои собственные слова на бумаге с печатью адвокатской конторы, резко побледнела. Она по привычке схватилась за сердце, но Лена даже не повернулась в ее сторону.
— Олег, — Лена посмотрела на мужа. Он сидел, втянув голову в плечи, его лицо стало серым. — Квартира куплена в браке, но первоначальный взнос в размере семидесяти процентов был внесен из денег от продажи квартиры моей тети, которую она оставила мне по завещанию. У меня есть все банковские документы. Твой реальный вклад в эту квартиру — мизерный. Но я не хочу годами тратить силы на суды из-за квадратных метров. Поэтому мы сделаем проще.
Она подвинула к нему подготовленное соглашение о разделе имущества и заявление на развод.
— Ты сейчас подписываешь отказ от доли в квартире. В обмен на это я не подаю заявление в полицию по факту кражи четырехсот пятидесяти тысяч рублей. Деньги, которые ты забрал у дочери, вы с Мариной и своей мамой будете возвращать официально. Мой адвокат уже подготовил иск о взыскании неосновательного обогащения с Марины. А твой счет, Олег, где, как выяснилось, лежат триста тысяч от твоих «левых» оценок, о которых ты почему-то забывал говорить семье, уже заблокирован судом в качестве обеспечительной меры.
— Лен… — Олег посмотрел на нее глазами загнанной собаки. — Леночка, ну пощади… Мы ошиблись. Ну бес попутал. Мама, скажи ей! Мы же столько лет вместе… Куда я пойду? У меня же никого нет, кроме тебя и Машки!
— Ты пойдешь к маме, Олег. В соседний подъезд, — Лена поднялась, собирая документы обратно в папку. — Чемоданы с твоими вещами уже стоят в прихожей. Ключи оставишь на столе. Если через десять минут вы втроем не покинете мою квартиру, сюда приедет наряд полиции и начальник службы безопасности моей компании. Поверьте, связи у него хорошие. И тогда путешествие в Дубай у вас легко заменится поездкой в совсем другое место.
Свекровь попыталась что-то выкрикнуть, обозвать Ленину мать мещанкой, но голос сорвался на сиплый писк. Марина первой бросилась к выходу, прижимая к себе сумочку и даже забыв новое кожаное пальто. Лена молча подняла его и швырнула ей вслед.
Олег дрожащей рукой подписал бумаги. Он смотрел на жену и не узнавал ее. Перед ним стояла совершенно другая женщина — сильная, прямая, красивая, с ледяным взглядом, в котором больше не осталось ни капли той жалости, которой он так ловко пользовался двенадцать лет.
Через десять минут входная дверь захлопнулась. Лена подошла к ней, повернула замок на два оборота и села на банкетку в прихожей. В квартире стало тихо. По-настоящему тихо. Без чужой лжи, без вечных упреков, без чужих капризов и бесконечных манипуляций.
Она глубоко вдохнула. Ей показалось, будто из легких наконец вышел весь тяжелый, застоявшийся, ядовитый дым чужой наглости.
Она была свободна.
Прошло три месяца. Наступило жаркое солнечное лето.
Жизнь Лены изменилась так сильно, что по утрам, глядя на себя в зеркало, она иногда улыбалась с удивлением. Она наконец купила себе то самое дорогое красивое итальянское пальто, о котором мечтала три года. Да, на дворе было лето. Да, пальто пока просто висело в шкафу. Но для нее оно стало символом новой жизни. Лена словно расцвела: сделала стрижку, стала чаще улыбаться, начала ходить с Машей на выставки и в театры, на которые раньше вечно «не хватало денег».
На работе ей предложили возглавить финансовый департамент нового филиала компании. Ее ценили, к ней прислушивались, ее уважали. И эта внутренняя уверенность теперь отражалась в каждом ее движении.
Маша успешно сдала промежуточные экзамены. Деньги на ее учебу Лена начала откладывать заново, но теперь процесс шел куда быстрее — без бесконечных дыр в бюджете, без кредитов золовки, без аппетитов свекрови и без тайных переводов. Часть заблокированных денег Олега уже по решению суда перешла Лене как компенсация ущерба.
Олег жил у матери. Его «независимая деятельность» окончательно заглохла, и ему пришлось устроиться обычным клерком в службу ЖКХ — заполнять квитанции и разбирать коммунальные платежи. Марина в Дубай так и не улетела: турфирма вернула деньги с большими штрафами, а остаток ушел на адвокатов, которые пытались спасти ее имущество от Лениных исков.
Неделю назад, возвращаясь с работы, Лена встретила Олега возле супермаркета. Он стоял у входа, прижимая к груди пакет с дешевыми макаронами и кефиром. Он выглядел потрепанным, сутулым, потухшим. От прежней самодовольной вальяжности героя советских кинокомедий не осталось почти ничего.
— Ленка… привет, — нерешительно сказал он, делая шаг навстречу. — Ты как? Выглядишь… очень хорошо. Машка как? Я скучаю, Лен. Мама тоже… приболела. Часто вспоминает, как ты ее пирогами угощала. Говорит, мы тогда погорячились. Может, попробуем сначала? Ради дочери хотя бы. Люди ведь прощают друг друга. Мы же не чужие…
Лена остановилась и спокойно посмотрела на него. Внутри не дрогнуло ничего. Ни злости, ни боли, ни прежнего желания пожалеть, согреть, помочь и снова решить все его проблемы. Осталась только легкая ироничная жалость — такая, какую испытывают к старому сломанному телевизору, который давно вынесли на чердак.
— Знаешь, Олег, — мягко улыбнулась Лена, поправляя ремешок новой сумки. — Как говорил Басилашвили в «Осеннем марафоне»: «Я думал, ты мужчина, а ты… обыкновенный зять». Передай маме, чтобы не забывала пить таблетки от давления. А к нам возвращаться не нужно. У нас дома наконец-то чисто.
Она повернулась и уверенной, легкой походкой пошла к своей машине. Солнце ярко отражалось в стеклах витрин, воздух был теплым и прозрачным, а впереди у нее была целая жизнь — ее собственная жизнь, которую теперь она собиралась строить только по своим правилам.