Значит, для меня снова не нашлось места?
Я стояла во дворе, держа в руках пластиковый контейнер с замаринованным мясом и форму с ещё тёплым пирогом. От выпечки тянуло яблоками и корицей, возле мангала сыровато дымили угли, а рядом уже ждала машина с распахнутым багажником. Майский день в Подмосковье выдался обманчиво ласковым: солнце то появлялось, то исчезало за облаками, ветер шевелил молодую листву, у крыльца покачивались тюльпаны, и всё выглядело так, будто впереди обычная семейная поездка на природу. Именно от этой обычности становилось особенно мерзко.
Галина Михайловна стояла возле задней двери автомобиля и бережно поправляла плед на коленях Тамары Игнатьевны, словно перед ней была не пожилая родственница, а хрупкая фарфоровая вещь.
— Тебе места нет, Надя, — произнесла она совершенно спокойно. — Ты сегодня дома останься.
Ирина тут же откликнулась с переднего сиденья:
— Ну а что такого? Посидишь дома, отдохнёшь, сериал свой досмотришь. Мы ненадолго.
Я посмотрела на Павла.
Он стоял у капота с бутылкой воды в руке и избегал моего взгляда. Вот это я заметила первым. Не свекровь. Не Тамару Игнатьевну, занявшую моё место. Не Ирину, которая уже устроилась поудобнее. Я увидела мужа, который всё знал заранее и уже молча согласился.
— Павел, — тихо сказала я. — Это что значит?
Он поморщился так, будто я снова выбрала самый неподходящий момент.
— Надь, мама уже решила. Не начинай сейчас. Потом съездим куда-нибудь вдвоём.
И в этот миг во мне что-то оборвалось. Не громко, не болезненно, а почти беззвучно. Просто исчезло. Я слишком хорошо знала его это «не начинай». После него всегда шло одно и то же: потерпи, улыбнись, уступи, не порть людям настроение, дома поговорим, потом разберёмся, не раздувай из пустяка. Только никакого «потом» у нас почти никогда не наступало. Оставалась только моя проглоченная обида и его вечернее раздражение:
— Ну ты же взрослая, зачем было устраивать.
Я стояла посреди двора с пирогом и мясом в руках и вдруг предельно ясно поняла, что дело давно уже не в этой поездке.
Не в шашлыках.
Не в Тамаре Игнатьевне.
Не в пожилой женщине, которую «нельзя оставить одну».
Не в неудобстве с машиной.
Не в случайной нехватке места.
Дело было именно в месте.
В том, что для меня его снова не оказалось. А мой муж только что подтвердил это своим молчанием.
— Значит, так, — сказала я уже гораздо ровнее. — Вы едете. Без меня.
Галина Михайловна дёрнула подбородком.
— Вот и хорошо. А то я уже думала, сейчас опять начнётся.
Я поставила контейнер с мясом на садовый столик. Рядом поставила пирог. Сняла с плеча сумку и пошла к калитке.
— Надя! — Павел наконец двинулся следом. — Ты куда?
Я повернулась.
— Туда, где для меня место есть.
И ушла.
До станции я дошла быстро, хотя туфли проваливались в майскую пыль, а в голове шумело так, будто поднималась температура. По дороге телефон звонил дважды. Сначала Павел. Потом свекровь. Я не ответила. Не потому, что хотела красиво обидеться или выдержать паузу. Просто понимала: если сейчас услышу их голоса, снова начну объяснять, почему мне больно, а они привычно сведут всё к моему сложному характеру.
В электричке пахло металлом, дешёвым дезодорантом и чужими пакетами с рассадой. Люди ехали с шампурами, детьми, сумками, контейнерами для еды, а я сидела у окна и смотрела, как за стеклом мелькает зелёная подмосковная весна. Май всегда выглядит так, будто жизнь ещё можно начать сначала без особых усилий. И именно поэтому он особенно больно ударяет по тем, кто годами живёт не своей жизнью.
Телефон всё же пришлось взять, когда позвонила Марина.
— Ты где? — спросила она сразу, даже не поздоровавшись. — Пашка мне уже три раза звонил. Что случилось?
Я закрыла глаза.
— Меня не посадили в машину.
На другом конце повисла пауза.
— В смысле?
— В прямом. Для Тамары Игнатьевны место нашлось, а для меня — нет. Свекровь сказала это вслух. Павел промолчал.
Марина выругалась коротко и зло, и впервые за этот день мне захотелось не плакать, а выпрямиться.
— Куда ты едешь?
— Домой.
— Нет. Ко мне.
— Марин…
— Ко мне, Надя. Домой ты сейчас вернёшься и начнёшь оправдывать их на пустой кухне. Едь ко мне. Адрес помнишь?
Я помнила. Конечно, помнила. Марина жила в обычной городской квартире на другом конце Москвы, в доме, где в подъезде пахло краской, а под окнами росла сирень. Когда-то мы сидели у неё на полу, ели роллы из коробок и обсуждали мужчин, работу, книги, стоматологов и чужие странности. Потом стали взрослее, разъехались, встречались всё реже, но она оставалась единственным человеком, который никогда не говорил мне «будь мудрее».
Марина открыла дверь почти сразу. В серой домашней футболке, с резинкой на запястье и лицом человека, который всё понял по одному моему виду.
— Заходи.
И тогда я всё-таки расплакалась. Не громко, не красиво. Просто опустилась на край дивана и позволила себе развалиться хотя бы на несколько минут.