Артём вытащил из-под кровати старый потёртый чемодан тёмно-коричневого цвета и с силой бросил его на постель. Матрас прогнулся, пружины недовольно заскрипели. Он резко расстегнул замки, откинул крышку и принялся запихивать туда всё подряд: рубашки, свитера, брюки, джинсы — не складывая, а сминая в бесформенные комки.
Дверцами шкафа он хлопал намеренно громко. Ящики выдёргивал так, словно хотел вырвать их вместе с направляющими. Одежду бросал через всю комнату, стараясь попасть в раскрытый чемодан, но половина вещей падала рядом.
Лариса тем временем стояла на кухне и спокойно оттирала плиту. Губка описывала одинаковые круги — медленно, размеренно, без суеты. Из спальни до неё прекрасно доносились удары, хлопки, тяжёлые шаги и демонстративное сопение мужа.
— Лариса! — наконец выкрикнул Артём из коридора. — Ты вообще понимаешь, что сейчас происходит?
Она даже головы не повернула. Промыла губку под водой, тщательно отжала её и оставила возле раковины.
— Понимаю. Думаю, соседи тоже уже всё поняли.
Через несколько секунд Артём появился в кухонном проёме. Рукава рубашки были закатаны, на лбу выступил пот, а в глазах появился тот самый знакомый блеск, который всегда возникал у него перед особенно эффектной сценой.
— Я ухожу, — отчеканил он, специально делая паузы. — Ухожу отсюда. Из этого дома. Навсегда.
— Хорошо, — ответила Лариса и взяла другую тряпку.
— Хорошо?! — Артём сделал шаг вперёд. — И это всё? Просто «хорошо»?
— А чего ты от меня ждёшь?
Он действительно ждал. Ждал слёз, истерики, мольбы. Ему представлялось, что жена схватится за него, станет умолять остаться, закричит, что не сможет без него жить. Четырнадцать лет брака. Четырнадцать лет семьи. И теперь он стоит перед ней, собираясь уйти, а Лариса спокойно вытирает плиту.
— Тебе совсем не больно? — голос его стал тише и почти сорвался на хрип. — Вообще ничего не чувствуешь?
Только тогда Лариса повернулась к нему. В её взгляде не было ни злости, ни просьбы, ни желания спорить. Глаза оставались абсолютно сухими.
— Артём, я столько лет боялась, что этот день наступит. А сейчас он наконец пришёл, и мне почему-то стало легче. Если рядом со мной тебе нечем дышать — уходи.
— Ты превратилась в часть интерьера, Лариса. Вся твоя жизнь — кастрюли, уборка, стирка. Ты давно забыла, что значит быть женщиной. Рядом с тобой я просто задыхаюсь.
— Бельё само в машинку не залезает, — спокойно ответила она. — И еда сама на столе не появляется. У нас двое детей, и они хотят есть несколько раз в день. Странно, что за четырнадцать лет ты этого так и не заметил.
Артём раздражённо фыркнул, развернулся и снова ушёл в спальню. Через несколько минут чемодан был закрыт. Он натянул куртку и вновь зашёл на кухню, очевидно рассчитывая произнести что-нибудь напоследок.
— Когда до тебя дойдёт, кого ты потеряла, будет слишком поздно.
— Не исключено, — спокойно сказала Лариса. — Ключ положи на полку.
Дверью Артём хлопнул с такой силой, что с карниза посыпалась мелкая пыль. На лестничной площадке он задержался, ожидая услышать хоть что-нибудь. Шаги. Плач. Открывающуюся дверь. Но за стеной царила тишина — настолько полная, что она казалась ему почти оскорбительной.
Спустившись во двор, Артём сел за руль и сразу набрал Марину.
— Я к тебе еду, — объявил он. — Теперь насовсем.
— Правда?! Артёмчик, наконец-то! Я так долго этого ждала! Сейчас ужин приготовлю!
Вот именно. Вот какой должна быть нормальная реакция женщины. Радость, тепло, восторг. А не губка в руке и безразличное «хорошо».
Он завёл машину и поехал прочь, одновременно ощущая себя победителем и человеком, которого только что унизили. Странное сочетание раздражения и торжества неприятно пульсировало в висках.
Прошёл месяц. За всё это время Лариса не позвонила ни единого раза. Ни сообщений, ни пропущенных вызовов, ни короткого «как ты?». Каждым вечером Артём незаметно от Марины проверял телефон, но экран неизменно оставался пустым.
В воскресенье ему позвонил Кирилл. Как обычно. Артём ответил и постарался придать голосу весёлый оттенок.
— Привет, сын. Ну как вы там?
— Нормально, пап. Всё хорошо.
— А дома? Как вообще дела?
— Да нормально. Мы с Алиной маме помогаем. Я даже готовить немного учусь.
— Готовить? — удивился Артём. — Зачем тебе?
— Да интересно просто. И потом пригодится.
— А мама как? — спросил он как можно небрежнее.
— Нормально. Сейчас дел много. Бабушке после операции помогает. Но справляется. Мне кажется, она даже веселее стала.
Веселее.
После разговора Артём ещё долго сидел на балконе квартиры Марины и смотрел вниз, на припаркованные машины. Веселее. Без него ей стало веселее.
Это задевало куда сильнее, чем он мог признать. Не потому, что Артём мечтал увидеть бывшую жену разбитой. Просто ему хотелось оставаться незаменимым. Хотелось, чтобы после его ухода всё рухнуло, а знакомые качали головами и говорили: «Вот что случилось с семьёй без Артёма». Но происходило нечто совершенно противоположное. Семья не развалилась. Она словно сжалась плотнее, стала самостоятельнее, а пустота, которую он оставил после себя, постепенно исчезала, как круги на воде.
Вечером Марина красиво сервировала стол. Поставила свечи, достала праздничные салфетки и дорогие тарелки.
— Что ты сегодня такой мрачный? — спросила она, подсев к нему.
— Я не мрачный. Просто задумался.
— О чём?
— О детях. Мне нужно чаще их видеть. Как-никак я их отец.
— Конечно, любимый. Пусть приходят. Я совершенно не против.
После этого Артём стал брать Кирилла и Алину к себе каждые выходные. Поначалу всё проходило неловко: дети почти не разговаривали, сидели за столом молча и уже к восьми вечера начинали спрашивать, когда поедут домой. Артём понимал — пока он проигрывает.
Тогда он решил действовать иначе.
— Алина, мороженое хочешь? — спросил он в одну из суббот.
— Мне мама не разрешает. У меня горло болит, — ответила девочка, шмыгнув носом.
— Да перестань. От одного мороженого ещё никто не умер. На.
Алина осторожно взяла рожок, попробовала и тут же довольно заулыбалась.
— Кирилл, во сколько тебя мама спать отправляет?
— В десять.
— Серьёзно? Это же совсем рано! Давай сегодня до полуночи фильм посмотрим?
— Правда можно?! — глаза мальчика загорелись. — Круто!
На улицу без шапки — пожалуйста. Планшет сколько угодно — никаких проблем. Уроки можно сделать позже. Не хочешь овощи — не ешь. Артём щедро раздавал разрешения, словно фокусник, вытаскивающий карты одну за другой. Каждое его «можно» будто перечёркивало очередное материнское «нельзя».
Спустя несколько недель Кирилл уже сам сказал отцу:
— Пап, можно мы подольше у тебя будем? Тут нормально. А дома постоянно какие-то правила.
Артём удовлетворённо улыбнулся. Получается. Всё идёт как надо.
— Конечно, сын. У меня вам всегда рады.
А через несколько дней Алина за домашним ужином сказала Ларисе:
— Ты нам вообще ничего не разрешаешь. Папа говорит, что ты слишком строгая. А у него зато весело.
Лариса ничего не ответила. Поставила перед дочерью тарелку супа. Только пальцы едва заметно дрогнули.
— Ешь. Пока не остыло.
Однажды вечером Лариса вернулась после смены и присела в прихожей, чтобы переобуться. Дверь детской комнаты оставалась немного приоткрытой, поэтому разговор Кирилла и Алины был прекрасно слышен.
— Я бы вообще к папе переехала, — сказала Алина. — У него утром рано вставать не надо. И посуду никто мыть не заставляет.
— Я тоже, — согласился Кирилл. — Там гораздо лучше. А здесь постоянно одно и то же: «уроки сделай», «в комнате убери», «спать вовремя ложись». Достало.
— Папа вообще сказал, что детство должно быть весёлым, а не жить по расписанию.
— Ну да. Он классный. Жаль только, что они с мамой разошлись.
Лариса застыла, всё ещё держа один ботинок в руке. Она понимала, что рано или поздно это случится. Знала, что слова Артёма постепенно дадут результат. Но предполагать одно, а услышать своими ушами — совсем другое.
Она вошла в комнату. Дети тут же замолчали и виновато посмотрели на мать.
— Значит, хотите жить у папы? — спокойно спросила она.
Кирилл неловко пожал плечами.
— Ну… не совсем насовсем. Но у него правда лучше, мам.
— Лучше, потому что можно не чистить зубы, сидеть до ночи и завтракать чипсами?
— Опять ты начинаешь! — Алина раздражённо топнула ногой. — Папа правильно говорит, ты только командуешь!
Лариса посмотрела сначала на дочь, потом на сына. После чего присела на край кровати.
— Хорошо. Тогда собирайте вещи.
— Какие вещи? — Кирилл растерянно нахмурился.
— Свои. Поедете к отцу. Сейчас.
— Сейчас? — переспросила Алина. — Вот прямо сейчас?
— Именно. Соберите всё необходимое примерно на неделю. Если там вам лучше — поживите там. Я никого удерживать не собираюсь.
Брат с сестрой переглянулись. Такого поворота они явно не ожидали. Они рассчитывали на запрет, крики, наказание — на привычную реакцию, против которой удобно протестовать. Но мать неожиданно сама открыла им дверь.
— Мам, мы просто говорили…
— Кирилл, — Лариса подняла ладонь. — Последние две недели я постоянно слышу, насколько замечательно вам у папы. Значит, нет смысла мучиться здесь. Поезжайте туда, где вам хорошо. Собирайтесь. Я вызову такси.
Спустя сорок минут машина остановилась возле дома Марины. У Алины уже было красное горло и температура около тридцати семи с половиной, Кирилл кашлял, его температура была чуть выше тридцати семи. В любой другой ситуации Лариса никогда не отправила бы заболевших детей из дома. Но сейчас она точно знала: Артёму пора наконец понять, чем отличается весёлый папа на выходные от отца, который отвечает за детей круглосуточно.
Лариса вышла вместе с ними, подвела к подъезду и нажала кнопку домофона.
— Да? — раздался голос Марины.
— Это Лариса. Откройте, пожалуйста. Я детей привезла.
Несколько секунд молчания.
— Каких ещё детей?
— Кирилла и Алину. Детей Артёма. Они решили пожить с отцом. Открывайте.
Домофон щёлкнул.
Лариса поднялась с детьми на четвёртый этаж. На пороге появился Артём в домашних брюках и растянутой футболке с засохшим пятном кетчупа. Позади него стояла Марина в шёлковом халате и с бигуди на голове.
— Это ещё что? — ошарашенно спросил Артём, заметив сумки детей.
— Они хотят пожить с тобой. Разве не к этому ты всё это время их подталкивал? — совершенно спокойно сказала Лариса. — Забирай. Оба сейчас болеют. У Алины температура тридцать семь и пять, у Кирилла чуть ниже. Нужно давать лекарства, полоскать горло, следить за температурой и соблюдать постельный режим. Справишься?
— Подожди, — Артём отступил назад. — Ты сейчас серьёзно?
— Более чем.
— Лариса, это ненормально! Нельзя просто привести сюда больных детей и уйти!
Она приблизилась почти вплотную. Артём был заметно выше неё, но почему-то именно он сейчас прижался спиной к дверному косяку.
— Четырнадцать лет, — тихо произнесла Лариса. — Все эти четырнадцать лет я лечила их простуды, ангины, отиты и бронхиты. Ночами не спала. Вставала проверять температуру. Давала лекарства. А ты мог купить зимой мороженое и потом считать себя лучшим отцом на свете. Теперь попробуй сам.
Она повернулась и пошла к лифту.
— Мамочка… — жалобно позвала Алина.
Лариса остановилась и обернулась. Впервые за весь вечер её голос едва заметно дрогнул.
— Я вас люблю. Очень. Обоих. Но вы должны сами увидеть разницу между человеком, который заботится, и человеком, который только развлекает. Когда поймёте — я никуда не исчезну.
Лифт закрыл двери.
Артём остался посреди квартиры с двумя заболевшими детьми и совершенно не представлял, с чего начинать.
— У тебя лекарства какие-нибудь есть? — спросил он Марину, открывая кухонные шкафчики один за другим.
— Какие лекарства? У меня максимум пластырь и крем.
— Градусник хотя бы?
— Нет. А зачем он мне? Я почти никогда не болею.
— Марина, дети температурят!
— Артём, — она остановилась посреди кухни, сложив руки на груди. — Вообще-то у меня были планы на сегодняшний вечер. Ты обещал ресторан. А теперь у меня дома двое больных детей.
— Это мои дети! — повысил голос Артём.
— Именно. Твои. Не мои. Я на такое не соглашалась.
— Ты сама говорила, что они могут приходить сколько хотят!
— Приходить! На несколько часов! Поесть, поиграть и отправиться домой! А не жить здесь неделю, кашлять на моём диване и заражать меня!
Алина, сидевшая в комнате, не выдержала и тихо заплакала. Кирилл приобнял сестру и сердито посмотрел в сторону Марины.
— Не переживайте, — сказал он. — Мы можем уйти.
— Никто никуда не пойдёт, — бросил Артём. — Сидите здесь. Сейчас что-нибудь придумаю.
Марина резко ушла в спальню и захлопнула дверь. Минут через пятнадцать она появилась уже одетой и с сумочкой на плече.
— Ты куда собралась? — удивился Артём.
— К Оксане. Поживу у неё несколько дней. Когда дети уедут — наберёшь.
— Марина!
Но она даже не повернулась. Дверь за ней закрылась, и Артём остался один: с кашляющей дочерью, хмурым сыном и абсолютно пустой аптечкой.
Он тяжело опустился на табурет и набрал номер матери.
— Мам, — собственный голос показался ему непривычно беспомощным. — Мне нужна твоя помощь.
Галина Степановна дослушала его до конца, не перебивая.
— Адрес говори.
Она появилась примерно через сорок минут. В руках у неё была объёмная сумка: лекарства, банка мёда, тёплое питьё в термосе, шерстяные платки. Не задавая лишних вопросов, она прошла к детям, измерила температуру, дала необходимые лекарства и укутала Алине шею тёплым платком.
А затем вышла на кухню, где Артём сидел с совершенно потерянным выражением лица, и плотно прикрыла дверь.
— Ну, — сказала мать. — Теперь рассказывай всё.
— Что именно?
— Всё. Почему ты бросил жену. Зачем начал перетягивать детей на свою сторону. И как вообще получилось, что Лариса доведена до того, что привезла сюда больных детей — к тебе и этой твоей… женщине.
— Мам, ты не знаешь всей ситуации…
— Я знаю достаточно. Ты решил устроить представление под названием «идеальный папа». Разрешал им всё подряд, верно? Сладкое, мороженое, планшет, поздний сон?
Артём ничего не сказал.
— А в это время Лариса одна занималась детьми, домом и собственной матерью после операции. И всё это практически без тебя. Ты за последний месяц хоть какие-нибудь деньги ей на детей дал?
— Я им одежду покупал…
— Одежду! — Галина Степановна ударила ладонью по столу. — Сладости, подарки и новые вещи — это не содержание семьи! Это попытка купить расположение! Ты фактически подкупал собственных детей, чтобы на фоне матери выглядеть хорошим! Ты понимаешь вообще, что делал?
— Я просто хотел, чтобы они меня любили!
— Любили?! — мать шагнула к сыну. — Любовь — это вставать утром раньше всех и готовить ребёнку завтрак. Это сидеть над домашним заданием, даже когда сил уже нет. Это всю ночь слушать дыхание заболевшего ребёнка. Это уметь сказать «нет», потому что ты отвечаешь за последствия! А ты говорил им «да» не из доброты. Ты просто выбрал самый лёгкий способ нравиться. Покупал их улыбки, как дешёвые сувениры.
Артём начал краснеть.
— Мам, достаточно…
— Нет, сынок. Совсем не достаточно. Мне за тебя стыдно. Стыдно осознавать, что я тебя таким вырастила. Ты предал женщину, которая четырнадцать лет была рядом и родила тебе двоих детей. Ушёл к девице, которая сбежала из собственной квартиры, едва дети начали кашлять. И после этого ещё сидишь здесь и жалеешь самого себя!
Артём резко поднялся и двинулся к выходу, но Галина Степановна схватила его за рукав и неожиданно отвесила ему звонкую пощёчину.
Он замер, прижав ладонь к щеке, и несколько секунд просто смотрел на мать.
— Сядь, — жёстко сказала она. — Сейчас ты отвезёшь детей ко мне. Я их поставлю на ноги. И пока они будут жить у меня, я с ними поговорю. Нормально, спокойно. Объясню им, почему мама запрещает некоторые вещи. Потому что она любит их. А папа разрешает далеко не всегда потому, что добрый. Иногда потому, что слишком ленив и труслив, чтобы брать ответственность.
Артём снова сел. Ему было тридцать восемь, он только что получил от собственной матери пощёчину и впервые в жизни не смог придумать в ответ ни одного аргумента.
— И ещё кое-что, — сказала Галина Степановна уже тише. — Попытаешься ещё раз настраивать детей против Ларисы — квартиру я отдам ей. И дачу тоже. Всё, что осталось после твоего отца. Ты знаешь мой характер. Я пустых угроз не раздаю.
Он действительно знал.
Утром следующего дня дети сидели за кухонным столом у бабушки. Алина, завёрнутая в тёплый плед, пила молоко с мёдом. Кирилл без особого аппетита ел манную кашу.
— Бабушка, — тихо спросила Алина осипшим голосом, — а почему мы вообще заболели?
— Как думаешь? Может, потому что на улице холодно, а вы гуляли без шапок и ели мороженое?
— Наверное… Папа ведь разрешил.
— А мама почему не разрешала, знаете?
— Потому что она всегда строгая, — пробормотал Кирилл.
— Нет, Кирилл. Потому что она прекрасно знала, что бывает потом. Вот это: больное горло, кашель, температура. Она уже много раз проходила через ваши болезни. Ваш отец — почти никогда. Ему не приходилось ночами сидеть возле вашей кровати и считать минуты до следующего лекарства. Поэтому разрешать ему легко. Последствия обычно исправлял кто-то другой.
Алина опустила взгляд.
— Мама любит вас сильнее всего на свете, — продолжила бабушка. — И большинство её «нельзя» — это не желание испортить вам настроение. Это попытка защитить. А папино «можно» иногда было не щедростью. Просто ему было легче разрешить, чем объяснять и отвечать потом за последствия.
— Бабушка, — тихо спросил Кирилл, — получается, мы плохо с мамой поступили?
— Скорее глупо. Но вы дети, вы ещё учитесь понимать людей. А вот отец у вас взрослый. Поэтому спрос с него совсем другой.
В среду вечером Галина Степановна привезла внуков обратно домой. Лариса открыла дверь и на несколько секунд застыла, увидев детей — уже почти здоровых, непривычно тихих и явно смущённых.
Первой к ней бросилась Алина. Девочка крепко обняла мать за талию и прижалась к ней.
— Мамочка, прости. Пожалуйста. Я столько глупостей наговорила. Ты не злая. Ты самая хорошая.
Кирилл подошёл чуть позже. Остановился перед матерью, опустив глаза.
— Я тоже был неправ, — сказал он тихо. — Прости. Ты всё правильно говорила.
Лариса молча притянула к себе обоих. Некоторое время они просто стояли в прихожей, обнявшись. Галина Степановна осталась ждать на площадке с пустой сумкой в руке.
— Лариса, — позвала она. — Можно тебя на минуту?
Лариса вышла и прикрыла за собой дверь.
— Спасибо вам, — тихо сказала она. — И за детей, и вообще за всё.
— Благодарить тут не за что. Это и моя ответственность тоже. Значит, я где-то не доглядела, когда растила своего сына. Но запомни: если он снова попробует что-то подобное устроить, квартира и дача действительно станут твоими. Я уже подготовила документы.
— Галина Степановна, да не надо…
— Надо. Четырнадцать лет ты на себе держала дом и детей, а мой сын всё это бросил ради женщины, которая исчезла после первого детского кашля. Ты хотя бы должна знать, что у тебя есть нормальная крыша над головой и стабильность.
Лариса только кивнула. Спорить она не стала. С Галиной Степановной она давно спорила редко — не из страха, а потому, что знала цену её словам.
После этого отношения в доме изменились. Кирилл больше не возмущался из-за домашних заданий и без напоминаний убирал за собой посуду. Алина перестала спорить из-за шапки и сама надевала её перед выходом. Дети не превратились в послушных роботов. Просто теперь они понимали, почему мать иногда говорит «нет».
Прошло два года.
Артём снова стоял перед той самой дверью. И в руке у него был всё тот же старый коричневый чемодан. Несколько минут он не решался нажать звонок, но потом всё-таки протянул руку.
Дверь открыл Кирилл — заметно вытянувшийся, повзрослевший и уже почти совсем не похожий на ребёнка.
— Привет, пап.
— Привет. Позови, пожалуйста… маму.
Через минуту в прихожей появилась Лариса. За два года она изменилась. И дело было не в возрасте. Она будто стала легче, увереннее, спокойнее. Словно наконец сняла с плеч что-то очень тяжёлое.
— Что тебе нужно? — спросила она спокойно.
— Лариса, — Артём поставил чемодан у ног. — Я хочу вернуться. Я многое понял. Марина была ошибкой. Огромной, бессмысленной ошибкой. Я хочу домой.
— Домой? — повторила Лариса.
— Да. К детям. К тебе. Ко всему, что у нас было.
— Даже к тем самым кастрюлям, тряпкам и быту, от которых ты когда-то так задыхался?
— Я был идиотом. Я это понимаю. Виноват. Прости меня.
Лариса перевела взгляд на чемодан, потом посмотрела Артёму в лицо и снова на чемодан.
— Открой.
— Зачем?
— Просто открой чемодан.
Артём растерянно щёлкнул двумя замками. Крышка поднялась.
Внутри было пусто.
Совершенно пусто.
Лариса усмехнулась.
— Интересно. Когда уходил отсюда, ты еле его закрыл. Там были рубашки, джинсы, свитера, куча вещей. А вернулся почему-то с пустым. Что произошло? Марина тебя выгнала?
Артём промолчал.
Она попала точно.
Три дня назад Марина действительно попросила его уйти. Даже без большой ссоры. Просто сказала: «Мне с тобой скучно. У тебя ничего нет: ни нормального будущего, ни денег, ни прежнего огня. Собирайся». А часть вещей, которые за два года стали привычно лежать в её квартире, она просто не позволила забрать — часы, хорошую одежду, электробритву и даже зарядку.
— Значит, смотри, что получается, — сказала Лариса. — Два года назад ты бросил меня, потому что тебе со мной стало скучно. Теперь пришёл обратно, потому что плохо стало без меня. Замечаешь общую деталь? Проблема всё это время была не во мне. И даже не в Марине. Она была в тебе. А я не хочу быть запасным вариантом для мужчины, который вспоминает о семье только тогда, когда больше некуда идти.
— Лариса, я тебя прошу…
— Нет, Артём. Закончили. Это больше не твой дом. Дети живут со мной. И квартира, кстати, теперь тоже принадлежит мне. Твоя мать выполнила своё обещание.
Лицо Артёма мгновенно побледнело.
— Какая квартира? Она что… действительно переписала её?
— Да. Месяц назад.
— Но почему?!
— Потому что ты снова начал действовать через детей. Передавал Алине, как скучаешь, намекал, что хотел бы всё вернуть. Галина Степановна посчитала, что ты опять пытаешься использовать ребёнка в своих целях. После этого подписала дарственную.
— Она не могла так сделать!
— Очень даже могла. Квартира принадлежала ей.
Артём ухватился рукой за дверной косяк.
— Я с ней поговорю. Она не могла…
— Могла. И поговорила с тобой ещё два года назад. Просто ты, видимо, не услышал.
— А дача? — вдруг спросил он.
— Дача тоже моя.
Артём стоял перед дверью с пустым чемоданом — и теперь эта пустота казалась почти символической. За два года он потерял жену, любовницу, квартиру, дачу и значительную часть уважения собственных детей. Когда-то он уходил отсюда с гордо поднятой головой, громко хлопая дверью и считая себя победителем. Теперь же стоял на том же месте просителем, которому нечего было предложить.
— Кирилл, — позвала Лариса.
Сын подошёл к матери.
— Проводи папу до лифта. И забери у него ключи. Они всё ещё у него.
Кирилл протянул руку.
Артём несколько секунд смотрел на сына, потом медленно достал из кармана связку ключей и положил ему на ладонь.
— Кирилл… Ты ведь меня не ненавидишь? — почти шёпотом спросил он.
— Нет, пап. Не ненавижу. Но уважать перестал. И, по-моему, это намного хуже.
Двери лифта закрылись.
Лариса на секунду прислонилась спиной к стене. Алина подошла сзади и осторожно обняла мать.
— Тебе всё-таки грустно? — спросила она.
— Чуть-чуть.
— Но ты правильно сделала.
— Я знаю, солнышко. Знаю.
Лариса закрыла входную дверь и повернула замок. Затем прошла на кухню, взяла тряпку и начала протирать плиту — почти так же, как в тот вечер два года назад.
Только теперь в этом движении не было ни усталости, ни попытки спрятать боль, ни равнодушия.
Теперь оно означало спокойствие.
А внизу возле подъезда Артём сидел на скамейке, положив пустой чемодан на колени, и пытался понять, когда именно его жизнь пошла под откос.
Но одного конкретного момента не существовало.
Он терял всё постепенно.
День за днём.
Каждый раз, когда вместо семьи, ответственности и близких выбирал только самого себя.