Алексея выводило из себя всё подряд. Бесило, когда мама звала его Алёшей — этим мягким домашним именем, которое будто одним махом стирало весь его жёсткий образ.
— Алёша, поешь супа, он ещё тёплый!
Раздражало, когда отец садился напротив и смотрел на него не с яростью, не с укором, а с какой-то тихой, почти собачьей верностью. Бесили психологи, их уютные кабинеты, мягкие кресла и одинаковые вопросы: «Алексей, что вы сейчас чувствуете?»
Он чувствовал пустоту. Странную, звонкую, почти приятную пустоту внутри головы.
В четырнадцать лет Лекс — эту короткую и резкую кличку он придумал себе сам, потому что она звучала как удар — впервые оказался в полиции. Разнесённая витрина табачного киоска и украденная пачка самых дешёвых сигарет. Мать тогда хваталась за грудь, словно сердце вот-вот выскочит наружу, а отец всю дорогу из отделения не сказал ни слова, только так сжимал руль, что пальцы у него побелели.
Потом всё повторялось снова и снова. Приводы, мелкие кражи в магазинах, драка во дворе, после которой парня с соседней улицы увезли на скорой с разбитой головой. Лекс помнил только свои удары и то странное спокойствие, которое разливалось внутри после каждого из них. Как будто наконец становилось тихо.
Родители водили его по психологам, потом даже отвели к какому-то неврологу, где над головой гудел странный аппарат. Мать, школьная учительница биологии, была уверена, что понимает подростков лучше многих.
— Это возраст, — повторяла она. — Перерастёт.
Но он не перерос. К двадцати годам у Лекса уже был условный срок, татуировка скорпиона на шее и такая репутация, из-за которой люди предпочитали обходить его стороной. Он снимал комнату где-то на окраине, хватался за случайную работу — то таскал коробки, то развозил заказы, то связывался с делами, о которых лучше было не спрашивать. Родителям звонил примерно раз в месяц, бросал в трубку сухое: «Жив», — и сразу отключался.
В тот вечер он зашёл к Коляну — старому знакомому с района. Колян держал небольшой ларёк с шаурмой, а заодно принимал всякое ворованное добро. На этот раз он позвал Лекса без особого повода:
— Заходи, пива выпьем. У меня тут один дядька остановился, мужик забавный.
В квартире у Коляна пахло жареным луком и старым жиром. На кухне, согнувшись над тарелкой размятой картошки, сидел какой-то мужчина.
Лекс застыл на пороге.
Мужчина поднял голову — и в этот миг мир будто перекосило.
Это было похоже на отражение в испорченном зеркале, где тебя состарили лет на тридцать и пропустили через тяжёлую, грязную жизнь. Такие же тяжёлые надбровные дуги. Такой же разрез глаз — немного раскосый, с нависшими веками. Та же ямочка на подбородке, которую Лекс с детства ненавидел.
Мужчина улыбнулся, и вместо зубов во рту чернела пустота. Он почесал запястье, потом сжал левый кулак и с хрустом размял костяшки. Раз. Потом ещё. И ещё.
Лекс машинально посмотрел на свою левую руку. Он делал точно так же. Всю жизнь. Каждый раз, когда нервничал. И никто в его семье так не делал — ни мать, ни отец.
— Леонид, — невнятно произнёс мужчина и протянул руку. Ладонь у него была влажная, горячая. — А тебя как зовут?
— Алексей, — ответил Лекс, чувствуя, как внутри что-то обрывается и летит вниз. — Лекс.
— Лёня и Лёша, — заржал Колян. — Ну прям два сапога пара.
Леонид не сводил с него глаз, будто мысленно что-то примерял. Его выцветшие, водянистые, но всё ещё ореховые глаза разглядывали Лекса с голодным любопытством.
— Сынок, что ли? — вдруг спросил он и улыбнулся ещё шире, показывая воспалённые дёсны.
Лекс развернулся и вышел, не произнеся больше ни слова.
После этого он не спал трое суток.
Перед глазами всё время стояли беззубая улыбка, водянистые глаза, хруст костяшек. Всё это крутилось в голове, как заевшая пластинка. Он стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на свои зубы — ровные, белые. Мать в детстве водила его к ортодонту, платила за брекеты, следила, чтобы он не пропускал приёмы. Он сжимал левый кулак и слышал тот самый хруст.
Почему я такой?
Раньше этот вопрос просто раздражал его. Почему он всё время попадает в неприятности? Почему его тянет на дно? Почему внутри столько злости, которую невозможно заткнуть? Но теперь у этого вопроса появилось лицо. Лицо Леонида.
На четвёртый день он приехал к родителям. Ключ от квартиры у него был, предупреждать о визите он не стал. Просто дождался, когда оба уйдут на работу: мать — в школу, отец — в автосервис.
В их спальне пахло лавандой. Мать сушила цветы между страницами книг — эта привычка с детства его раздражала, потому что из учебников всё время выпадали сухие стебельки. Но сейчас этот запах вдруг ударил по сердцу чем-то родным, почти болезненным.
Искать пришлось недолго. Антресоли. Старая коробка из-под видеомагнитофона, которую отец почему-то так и не выбросил. Сверху лежали ёлочные игрушки, вязаные носки, старые квитанции. На самом дне — папка-скоросшиватель, перетянутая обычной бельевой резинкой.