А потом начал тихонько скулить.
Тоненько, почти неслышно.
Григорий Афанасьевич на другом конце связи внезапно оборвал фразу.
— Это он? — хрипло спросил старик.
— Он вас услышал, — прошептал Матвей.
На кухне никто не произнёс ни слова.
Даже Роман, стоявший в дверях и упорно делавший вид, будто ему в глаз попала соринка.
С того дня Матвей каждое воскресенье звонил в Винницу.
Докладывал Григорию Афанасьевичу обо всём, что происходило с Дунаем.
Что пёс сегодня ел.
Куда они вместе ходили гулять.
Как однажды Дунай впервые за всё лето решился зайти в речку по колено и долго стоял в воде с таким важным видом, словно делал окружающим огромное одолжение.
На обложке специальной тетради Матвей вывел большими печатными буквами:
«ЧТО УМЕЕТ ДУНАЙ».
К концу июня записей накопилось уже целых шесть страниц.
А в августе Людмила привезла отца в гости.
Дунай услышал приближающийся автомобиль ещё издалека.
Машина была незнакомая, чужая. Раньше на такой к этому дому никто не приезжал.
И всё же пёс вдруг поднялся.
Медленно направился к калитке.
А когда автомобиль остановился, открылась дверца и раздался знакомый голос — тот самый, который он уже столько раз слышал из телефона, — Дунай побежал.
Впервые за всё лето.
Бежал неуклюже, тяжело переставляя задние лапы, раскачиваясь из стороны в сторону.
Но всё-таки бежал.
Григорий Афанасьевич успел только опуститься на скамейку возле забора.
Ноги совершенно перестали его слушаться.
Дунай подошёл и положил голову ему на колени.
Точно так же, как в тот далёкий холодный день на базаре.
И замер.
А старик гладил его седую морду, широкий лоб, мягкие уши и тихо приговаривал:
— Ну здравствуй, мой хороший. Здравствуй, старичок. Вот ведь как поправился на бабушкиной гречке! Посмотри, какой стал… Какой же ты у меня…
Людмила стояла возле автомобиля, прижимая к себе пакет с гостинцами.
Она то и дело промокала глаза скомканной бумажной салфеткой.
— После ваших звонков отца будто подменили, — тихо сказала она Валентине Петровне. — Представляете, стал каждое утро самостоятельно выходить гулять в парк. Говорит, что надо ноги разрабатывать, ведь в августе к Дунаю ехать, а он иначе даже от машины дойти не сможет. А раньше я его два года не могла уговорить просто выйти прогуляться.
Этот день пролетел совершенно незаметно.
Обеденный стол накрыли в саду, в тени старой груши.
Матвей показывал Григорию Афанасьевичу свою тетрадь, а тот с улыбкой вносил поправки:
— Нет-нет, левую лапу он подаёт, когда сам захочет. А правую — только если уж очень сильно захочет.
Валентина Петровна налепила вареников с творогом.
Григорий Афанасьевич съел тринадцать штук и торжественно объявил, что таких вкусных вареников не пробовал со времён своей молодости.
Но к вечеру солнце опустилось за сарай.
Людмила стала собираться в обратную дорогу.
Дунай проводил своего прежнего хозяина до автомобиля.
Шёл медленно, совсем рядом, слегка касаясь боком его ноги.
Возле дверцы послушно сел.
Григорий Афанасьевич наклонился, осторожно обхватил собачью морду обеими ладонями и долго смотрел Дунаю прямо в глаза.
Потом наклонился ещё ближе и что-то прошептал.
Валентина Петровна не расслышала этих слов.
Пёс ещё немного посидел возле машины.
Посмотрел на автомобиль.
После этого повернул голову к калитке, где стояли Валентина Петровна и Матвей.
И неторопливо, спокойно направился к ним.
Подошёл к женщине и лёг возле её ног.
— Вот и молодец, — произнёс Григорий Афанасьевич.
На этот раз его голос совершенно не дрожал.
— Вот и правильно, родной. Теперь твой дом здесь.
— Приезжайте к нам на Покров, — неожиданно предложила Валентина Петровна. — Я пирожков напеку. С капустой.
Старик взглянул на неё тем самым взглядом, каким смотрел когда-то на рынке, услышав вопрос о цене собаки.
— А разве можно?
— Почему же нельзя? Конечно, приезжайте. Дунай будет ждать. И я тоже.
В конце августа Матвей вернулся домой.
Прощаясь, он горько плакал, обеими руками обнимая Дуная за шею.
А пёс терпеливо стоял, не шевелясь, и осторожно слизывал слёзы с мокрой мальчишеской щеки.
Тетрадь «ЧТО УМЕЕТ ДУНАЙ» Матвей забрал с собой в Киев.
Зато оставил бабушке важное поручение.
Каждый вечер, ровно в девять часов, она должна была подносить телефон к собачьему уху.
— Спокойной ночи, Дунай, — раздавался из трубки тоненький голос мальчика, находившегося далеко, в Киеве.
Пёс тяжело и удовлетворённо вздыхал.
Поднимался, направлялся к своей лежанке.
И укладывался спать, непременно положив голову на бабушкин тапочек.
На Покров Григорий Афанасьевич действительно приехал.
Потом снова приехал в следующее воскресенье.
А теперь Людмила привозит отца в гости примерно раз в две недели.
Он устраивается на скамейке возле забора.
Дунай подходит и кладёт свою седую голову ему на колени.
А Валентина Петровна выходит из дома с двумя чашками горячего чая.
И так они сидят втроём.
Два пожилых человека и один старый пёс.
Разговаривают о погоде, о том, каким выдался урожай, как поживают дети и внуки.
А иногда просто молчат.
И никому из них не бывает неловко от этой тишины.
Потому что им хорошо вместе.
Ту самую картонную табличку с базара Валентина Петровна тоже забрала.
Григорий Афанасьевич отдал её во время первого приезда.
— Мне она теперь совершенно ни к чему, — сказал тогда старик.
С тех пор картонка хранится в серванте, в ящике с документами.
Лежит между пенсионным удостоверением и поздравительными открытками, которые Матвей дарил бабушке ко Дню матери.
Иногда, когда в доме становится особенно тихо, Валентина Петровна достаёт эту старую картонку.
Долго держит её в руках.
А потом снова перечитывает последние слова, старательно написанные синей шариковой ручкой и дважды обведённые.
«Всё понимает».
Правду написал тогда Григорий Афанасьевич.
Какую же правду.