О том, что «Киев окончательно испортил Маринку», вскоре знали и Татьяна, и Лидия Степановна, и все гости, которые сидели на том самом дне рождения, а чуть позже, кажется, уже добрая половина Коростеня.
В общем семейном чате кто-то написал, что «с родными так нельзя».
Двоюродная тётя из Житомира даже позвонила Марине и почти полчаса стыдила её, постоянно вспоминая, какой доброй и отзывчивой женщиной была Нина Ивановна.
Марина спокойно выслушала.
Поблагодарила.
И положила трубку.
А спустя некоторое время Татьяна написала ей отдельно, уже не в общий семейный чат:
«Ты всё правильно сделала. Он и к нам точно так же ездил, пока Сергей однажды не выставил его за дверь. Просто раньше об этом никто не рассказывал».
Юля появилась примерно через месяц.
Точнее, не появилась, а написала сообщение так, словно между ними вообще ничего не произошло:
«Марин, можно я у тебя на выходных поживу? Мне на собеседование нужно».
Марина ответила честно:
«Нет, Юля. Но могу отправить тебе номер недорогого хостела рядом с вокзалом».
Ответа она так и не получила.
Дядя Василий больше не звонил по четвергам вечером.
Сначала Марина несколько недель ловила себя на том, что невольно ждёт его звонка.
Так иногда ждут привычной боли, зная, что она всё равно должна появиться.
А потом перестала.
О маме Марина вспоминала часто.
И чем больше проходило времени, тем яснее она понимала одну простую вещь: мама никогда не просила её терпеть абсолютно всё.
Она просила оставаться добрым человеком.
Но у доброты, как оказалось, тоже есть двери.
И ключ от этих дверей находится только в твоих руках.
Зимой Марина купила новую кастрюлю.
На три литра.
Олег посмотрел на неё, улыбнулся и ничего не сказал.
Борщ в новой кастрюле получался ничуть не хуже.