— Довольно, мама! — голос Дмитрия прозвучал настолько резко и уверенно, что Оксана невольно вздрогнула. Инесса Викторовна на другом конце провода захлебнулась возмущением и на мгновение замолчала. — Не смей оскорблять Оксану. Мы никуда не сбегали. У нас просто есть свои планы, которые мы согласовали еще в начале недели. И мы не обязаны менять их только потому, что тебе внезапно захотелось приехать. Ты позвонила за пятнадцать минут до приезда! Даже не спросила, будем ли мы дома, есть ли у нас гости, удобно ли нам вас принимать. Наш дом — не бесплатная гостиница и не столовая. Это вы ведете себя так, будто мы обязаны вас обслуживать!
В трубке повисла тяжелая, ошарашенная тишина. Инесса Викторовна, привыкшая к безоговорочному послушанию сына, совершенно не ожидала такого отпора. Она понимала, что Дима говорит правду. Понимала, что ее претензии ничем не оправданы. Но гордыня и уязвленное самолюбие не позволяли ей признать ошибку и извиниться за свою бестактность. Отступать она не умела.
— Ах вот как ты теперь разговариваешь… — холодным, дрожащим от нарочитой обиды голосом произнесла свекровь. — Значит, жена стала дороже матери. Ну хорошо, Дмитрий. Если мы вам так мешаем, если мы для вас хуже чужих людей, то моей ноги больше в вашем доме не будет! Никогда! Живите как хотите, раз вы такие самостоятельные!
После этих слов она резко бросила трубку. В телефоне зазвучали короткие гудки.
Дима медленно опустил телефон, посмотрел на Оксану и тяжело выдохнул — с нервным, почти освобождающим облегчением. В его глазах было одновременно чувство вины и ощущение сброшенного груза. Оксана подошла к нему, обняла за плечи и прижалась щекой к его груди. Слова были не нужны. В этот момент она по-настоящему гордилась мужем.
Остаток дня прошел замечательно. Вернувшись домой, они быстро накрыли стол. Приехали Ирина с Костей, дом наполнился детским смехом, звоном бокалов и веселыми разговорами. Оксана, переворачивая на гриле ароматные стейки из семги, впервые за долгое время почувствовала себя настоящей хозяйкой собственного дома, а не обслуживающим персоналом для чужих прихотей.
А Инесса Викторовна тем временем вернулась в свою городскую квартиру, демонстративно пила валерьянку и ждала. Прошел день, потом второй, потом неделя. Она была абсолютно уверена, что дерзкая невестка и непослушный сын скоро поймут свою «страшную ошибку», приползут с извинениями, будут просить прощения и умолять ее снова приезжать. Свекровь даже мысленно готовила строгую, но великодушную речь, в которой она, так уж и быть, простит их после долгих уговоров.
Но телефон молчал. Никто не звонил с извинениями, никто не писал покаянных сообщений. Дима через пару дней действительно набрал отца, сухо спросил о здоровье, но тему того конфликта даже не поднял. Оксана же, напротив, впервые за долгое время выдохнула с невероятным облегчением. Она поняла, что ультиматум свекрови оказался лучшим подарком, который та могла им сделать. Теперь ей не нужно было с ужасом ждать выходных, терпеть колкие замечания, бесконечные наставления и подстраивать свою жизнь под чужие желания.
В итоге Инесса Викторовна, пытаясь сыграть на чувстве вины, хотела проучить сына и невестку, заставить их пожалеть и почувствовать себя виноватыми. Но она слишком высоко оценила собственную незаменимость. В своем желании контролировать всех вокруг она сама лишила себя возможности отдыхать в красивом доме на свежем воздухе и собственными руками захлопнула дверь, которую для нее раньше всегда держали открытой. Она хотела наказать молодых, но в итоге выставила дурой только себя, наказав собственную гордыню одиночеством в душной городской квартире.