Виталий осторожно опустил коробку на траву.
Щенки один за другим начали неуклюже выбираться наружу, переваливались в опавшую листву, смешно чихали и путались друг у друга под лапами. Малыш с чёрной мордочкой тут же обнаружил шнурок на бабушкином ботинке и с огромным энтузиазмом принялся его грызть.
На крыльце стоял мужчина примерно пятидесяти лет. В одной руке он держал молоток, рядом лежала стопка досок. Мужчина упорно смотрел куда-то в сторону соседского забора, избегая встречаться глазами с гостем.
Виталий коротко кивнул ему.
Тот молча ответил таким же кивком, после чего развернулся и скрылся за домом.
Спустя несколько минут оттуда послышались размеренные удары молотка.
Виктория тем временем вынесла горячий чай в больших чашках, украшенных нарисованными подсолнухами. Виталий пытался отказаться, объясняя, что не хочет никого обременять, но его возражения никто даже не собирался слушать.
Когда пришло время прощаться и Виталий уже направился к автомобилю, бабушка Люба вдруг подозвала его движением пальца.
Он подошёл поближе и наклонился, чтобы лучше расслышать её слова.
— Скажи мне, сынок, у тебя мама есть?
Вопрос оказался настолько неожиданным и одновременно простым, что мужчина не сразу нашёлся с ответом.
— Есть.
— А давно ты ей звонил?
Виталий ничего не сказал.
Шесть лет.
Прошло целых шесть лет с их последнего настоящего разговора.
Тогда мать, не посоветовавшись с ним, продала старый отцовский гараж вместе со всем инструментом, который там хранился. Из-за этого они страшно поссорились. Наговорили друг другу столько обидных, жестоких слов, что даже спустя годы воспоминания о той ссоре продолжали причинять боль.
«Тогда можешь вообще больше не приезжать!» — бросила мать напоследок.
И Виталий действительно перестал приезжать.
Деньги он передавал через двоюродного брата. На праздники отправлял открытки, не подписывая их. Но сам ни разу не решился ни позвонить, ни переступить порог родного дома.
При этом её номер всё так же хранился в телефонной книге под самым простым именем — «Мама».
Бабушка Люба внимательно посмотрела на него.
Так пристально и понимающе, словно всё, о чём он только что молчал, было написано у него на лице.
— Позвони ей, сынок, — тихо произнесла старушка, осторожно похлопав его по руке. — Матери всегда ждут своих детей. Даже если вслух уверяют, что им никто не нужен. Я ведь тоже дочери постоянно твердила, что мне ничего не надо. А сама потом две ночи возле окна просидела.
В тот вечер Виталий ещё долго не выходил из автомобиля, припаркованного возле своего подъезда.
Перед ним, на приборной панели, лежал тот самый клетчатый листок из школьной тетради.
Виктория хотела оставить записку матери на память, но бабушка Люба неожиданно возразила:
«Пусть она останется у него. Он заслужил право её хранить».
Виталий достал мобильный телефон.
Медленно открыл список контактов и начал пролистывать имена, пока не нашёл одно-единственное.
«Мама».
Он нажал кнопку вызова.
Первый гудок.
Второй.
Третий.
После третьего сердце вдруг забилось так сильно, что мужчина почти решился сбросить звонок.
Но прежде чем он успел коснуться красной кнопки, в трубке прозвучало:
— Виталик?
Она узнала его номер.
Спустя шесть долгих лет.
И сразу, с первого мгновения, произнесла его имя так, как могла произнести только мама.
— Мам… — голос неожиданно сорвался, и ему пришлось сделать паузу, прежде чем попытаться снова. — Мам, это я. Как ты там поживаешь?
На другом конце провода наступила тишина.
Такая же глубокая и долгая, как в тот дождливый вечер на трассе, когда он впервые произнёс имя Вишни.
А потом мать ответила самым обычным, домашним голосом.
Будто между ними не было шести лет молчания.
Будто они разговаривали только вчера.
— Ты в субботу приедешь? Я тогда пирожков с капустой напеку. Ты же всегда с капустой больше всего любил.