Борис переехал жить к матери на Окружную.
А двухкомнатную квартиру на Московской, с обновлёнными окнами, свежим ремонтом и дорогой кухней, Любовь Петровна выставила в аренду.
За тридцать тысяч рублей ежемесячно.
Ольга постепенно привыкала к жизни в отцовской квартире.
Она разобрала вещи Николая Степановича. Одежду отнесла в церковь для нуждающихся, книги аккуратно расставила по полкам, а инструменты сложила в кладовке.
Однажды, разбирая нижний ящик письменного стола, она наткнулась на конверт, спрятанный под стопкой старых чеков и гарантийных документов.
Обыкновенный почтовый конверт, даже без марки.
На лицевой стороне неровными буквами было написано: «Оле».
Ольга сразу узнала почерк отца. После болезни он писал здоровой правой рукой медленно, с усилием, поэтому буквы получались неровными.
Она осторожно открыла конверт.
Внутри находился маленький листок бумаги в клеточку.
На нём было всего две короткие строки:
«Это для тебя. Не для ремонта чужого жилья. Папа».
Ольга медленно опустилась на пол возле письменного стола.
И долго не могла заставить себя подняться.
Он всё понимал.
Видел, что происходило в её семье, замечал её усталость и постоянные жертвы. Понимал даже то, чего сама дочь не хотела признавать.
Получалось, что отец копил не просто деньги.
Он собирал для неё возможность однажды обрести свободу. Возможность уйти от людей, которые привыкли пользоваться её добротой.
Ольга положила записку под стекло письменного стола.
Именно туда, где прежде Николай Степанович хранил фотографии своей маленькой дочери.
Спустя некоторое время она решила слегка обновить квартиру.
Побелила потолки, заменила старый линолеум на кухне. А затем самостоятельно выбрала обои.
Светлые, спокойные, однотонные.
Никаких мелких цветочков.
И самое главное — ей больше не нужно было ни с кем согласовывать собственный выбор.
Отцовские накопления Ольга оставила нетронутыми.
Не потратила ни рубля. Просто собрала деньги с трёх депозитов на один счёт и дала ему название «Папино».
Она решила, что обязательно воспользуется этими средствами, когда поймёт, на что именно хочет их направить.
Может быть, купит другую квартиру.
А может, осуществит давнюю мечту, о которой пока даже не решалась задумываться.
Теперь важным было другое: окончательное решение принадлежало только ей.
Однажды к Ольге заглянула соседка по лестничной площадке, Валентина Ивановна. Она знала Николая Степановича больше тридцати лет и принесла в подарок банку домашней квашеной капусты.
Пока они разговаривали в прихожей, пожилая женщина вдруг вспомнила:
— Знаешь, Оленька, я ведь каждое воскресенье слышала, как твой папа часы заводит. Даже через стенку было слышно. Ровно в девять утра: щёлк, щёлк, щёлк. Я по этому звуку кашу начинала варить. А теперь совсем тихо стало. Даже непривычно.
— Я обязательно их заведу, Валентина Ивановна. Уже скоро.
— Не спеши, милая. Сделаешь это, когда сама почувствуешь, что пора.
В первое воскресенье декабря Ольга проснулась раньше обычного.
Некоторое время она неподвижно лежала, глядя на белый потолок. Затем откинула одеяло, поднялась с дивана и подошла к старым настенным часам.
Ключ по-прежнему висел рядом, на маленьком гвоздике.
Там, где его всегда оставлял отец.
Ольга сняла ключ, бережно открыла стеклянную дверцу и вставила его в заводное отверстие.
Повернула один раз.
Потом второй.
И третий.
Сначала механизм поддался с трудом, затем движение стало плавным.
Она осторожно передвинула стрелки.
Без пяти девять.
Несколько минут просто стояла рядом, ожидая.
А когда наступило ровно девять, слегка подтолкнула маятник кончиком пальца.
Часы снова пошли.
Маятник качнулся в одну сторону, вернулся обратно и продолжил своё размеренное движение.
В тишине квартиры послышалось мягкое, ровное тиканье.
Тот самый звук, под который маленькая Оля когда-то засыпала в родительском доме.
Она аккуратно закрыла стеклянную дверцу и вернула ключ на прежнее место.
Постояла ещё немного, прислушиваясь.
Часы продолжали идти.