Ровно в 12:30 Билли ворвался в парадную дверь, краснолицый и разъяренный.
«Что, черт возьми, ты наделал?!» — кричал он, швыряя коробку с обедом на стойку.
Я отвернулась от раковины, вытирая руки о полотенце. «Что ты имеешь в виду, милая?»
Он открыл крышку, обнаружив груду камней. Он взял записку и прочитал ее вслух.
«Раньше мужчины сами добывали еду для своих семей. Пойди и найди себе еду, разожги костер из камней и поджарь ее».
Его лицо исказилось от ярости. «Ты с ума сошла, Ширли? Я должен был открыть это перед своими коллегами!»
Я скрестила руки. «Значит, публичное унижение — это плохо, когда оно происходит с тобой?»
Билли сжал челюсти. Он выглядел так, будто хотел накричать, но в кои-то веки у него не нашлось, что ответить.
Я скрестил руки и наклонил голову. «Продолжай, Билли. Расскажи мне, чем это отличается».
Его челюсть сжалась. «Ширли, это… это просто ребячество».
Я издал резкий смешок. «А, понятно. Значит, твои страдания реальны, а мои — это просто мое ребячество?»
Он вскинул руки вверх. «Ты мог бы просто поговорить со мной!»
Я шагнула вперед, в груди горел огонь. «Поговорить с тобой? Я говорил, Билли. Я сказал тебе, что не могу три недели обходиться без стиральной машины. Я сказала тебе, что измучилась. А ты пожал плечами и сказал, чтобы я стирала вручную. Как будто я какая-то женщина из 1800-х!»
Его ноздри раздувались, но я видела, как в нем зарождается крошечный проблеск вины. Он знал, что я права.
Я указала на его коробку с обедом. «Ты думал, я просто возьму ее, да? Что я буду мыть, чистить и ломать себе спину, пока ты будешь сидеть на диване каждый вечер, не заботясь ни о чем на свете?»
Билли отвернулся, потирая затылок.
Я покачал головой. «Я не слуга, Билли. И уж точно не твоя мать».
Молчание. Потом, наконец, он пробормотал: «Я понял».
«А ты?» спросил я.
Он вздохнул, плечи опустились. «Да. Понимаю».
Я долго наблюдала за ним, давая ему осмыслить сказанное. Затем я снова повернулась к раковине. «Хорошо», — сказал я, ополаскивая руки. «Потому что я серьезно, Билли. Если ты еще хоть раз поставишь отпуск своей матери выше моих основных потребностей, тебе лучше научиться разжигать огонь этими камнями».
Билли дулся до конца вечера.
Он почти не притронулся к ужину. Он не включил телевизор. Он сидел на диване, скрестив руки, уставившись на стену, словно она лично предала его. Время от времени он громко вздыхал, как будто я должен был посочувствовать ему.
Но я не жалел.
В кои-то веки именно ему было неудобно. Он был тем, кто должен был сидеть под тяжестью своего собственного выбора. И я была совершенно не против того, чтобы он в этом погряз.
На следующее утро произошло нечто странное.
Будильник Билли сработал раньше обычного. Вместо того чтобы пять раз нажать на кнопку «дремать», он действительно встал. Он быстро оделся и ушел, не сказав ни слова.
Я не стал спрашивать, куда он направляется. Я просто ждала.
Вечером, когда он вернулся домой, я услышала его раньше, чем увидела, — безошибочный звук большой коробки, втаскиваемой в дверной проем.
Я обернулся, а там была она. Совершенно новая стиральная машина.
Билли ничего не сказал. Он просто установил ее, подсоединил шланги, проверил настройки. Никаких жалоб. Никаких оправданий. Только спокойная решимость.
Когда он закончил, то наконец поднял глаза. Лицо его было овечьим, голос низким.
«Теперь я понял».
Я наблюдал за ним некоторое время, затем кивнул. «Хорошо».
Он потер затылок. «Я… должен был послушать тебя раньше».
«Да», — сказала я, скрестив руки. «Тебе следовало».
Он сглотнул, снова кивнул, затем схватил свой телефон и ушел, не споря и не оправдываясь. Просто принял. И честно? Этого было достаточно.