Мне всё чаще вспоминалась наша первая встреча. Пятнадцать лет назад Максим привёл меня в квартиру своих родителей — старую, просторную, с высокими потолками и огромными книжными шкафами вдоль стен. Тогда я была худенькой, шумной и восторженной девушкой с густыми каштановыми волосами. К знакомству с будущей свекровью готовилась словно к важному экзамену: купила новое платье, испекла свой лучший яблочный пирог с корицей и заранее придумала несколько безопасных фраз о погоде, семье и о том, насколько сильно люблю её сына. Валентина Семёновна встретила нас в коридоре. Высокая, сухощавая, безупречно собранная, с аккуратно уложенными серебристыми волосами. Она медленно осмотрела меня с головы до ног, и в тот момент я почувствовала себя крошечным насекомым под увеличительным стеклом.
— Добрый вечер, — ровно произнесла она.
Ни радушных объятий, ни улыбки, ни попытки скрыть настороженность. Только короткий вежливый кивок.
Я протянула ей пирог. Она поблагодарила меня, отнесла выпечку на кухню и сразу поставила в холодильник, даже не разрезав. Затем мы прошли в гостиную. Стол был накрыт так, будто ожидались почётные гости: наваристый борщ, домашние котлеты, воздушное картофельное пюре, салат оливье и свежий хлеб. Всё выглядело лучше, чем в хорошем ресторане. Я села, нервно сглотнула и от волнения сказала первое, что пришло в голову:
— Ой, борщ! Я его обожаю. Правда, мама готовит немного по-другому, у неё вкус получается мягче. А здесь, кажется, соли многовато, да?
В комнате сразу стало непривычно тихо. Максим закашлялся и едва не подавился. Валентина Семёновна слегка сжала губы, но отвечать не стала. Позже, когда мы собирались уходить, я случайно услышала, как она сказала сыну, пока я обувалась в прихожей: «Максим, девушка у тебя, безусловно, славная, но чересчур непосредственная». Слово «непосредственная» навсегда врезалось мне в память. Оно прозвучало как окончательный приговор. С того дня я решила, что мать Максима меня не приняла. И начала заранее защищаться. Разговаривала вежливо, соблюдала дистанцию, старалась не давать повода для замечаний, но рядом с ней всегда оставалась настороже.
Во время нашей свадьбы она почти весь вечер просидела с непроницаемым выражением лица. Когда появилась на свет Варя, Валентина Семёновна приехала в роддом, постояла возле дверей палаты, передала сыну конверт с деньгами и быстро уехала. Ни тёплых поздравлений, ни восхищённого: «Какая чудесная малышка!» После рождения Кости всё повторилось почти в точности. Постепенно я привыкла думать, что она не любит ни меня, ни собственных внуков. Казалось, мы для неё лишь неизбежная нагрузка, которая появилась в жизни вместе с невесткой. Максим много раз пытался убедить меня в обратном.
— Ты ведь знаешь маму, — говорил он. — Она не умеет говорить красивые слова. Она показывает отношение поступками.
Я только раздражённо отмахивалась. Какими ещё поступками? Деньгами, вложенными в безликий конверт? Разрешением пользоваться дачей? Сухими поздравительными открытками без единого ласкового обращения? Для меня это выглядело не как любовь, а как попытка откупиться и сохранить формальные приличия.
И теперь, спустя четырнадцать лет после свадьбы, я лежала почти беспомощная, пока эта женщина полностью управляла моим домом. Она готовила еду, мыла полы, отвозила детей в школу, проверяла домашние задания, разбирала шкафы и даже выстирала шторы. Именно шторы! Я сама не снимала их, наверное, года три. Валентина Семёновна сняла тяжёлый тюль, выстирала его, тщательно выгладила и повесила обратно. Я обратила внимание на это только на четвёртый день, когда комната неожиданно показалась просторнее и светлее. Сквозь свежую белую ткань мягко проходило сентябрьское солнце, а в его лучах медленно кружились пылинки. Я лежала, наблюдала за ними и внезапно поняла: свекровь ни разу не попросила никого ей помочь. Ни разу демонстративно не вздохнула, не пожаловалась на усталость и не намекнула, какой тяжёлый груз на неё свалился. Она просто продолжала делать всё необходимое, словно иначе быть не могло.
Закончилась первая неделя. Я уже могла ненадолго садиться в кровати и медленно ходить по спальне, придерживаясь за мебель или стену. Валентина Семёновна приносила мне еду строго трижды в день. На завтрак давала кашу или омлет, непременно посыпанный свежей зеленью. На обед обязательно подавала суп и горячее блюдо. Вечером приносила что-нибудь лёгкое: запечённую рыбу, творог или овощи. Еда была почти без специй, диетическая и щадящая, но при этом удивительно вкусная.
Я ела и не могла найти объяснения её стараниям. Почему женщина, которая, по моему убеждению, едва меня переносила, так тщательно обо мне заботилась? Возможно, хотела продемонстрировать, какая она образцовая хозяйка? Может быть, пыталась доказать сыну свою незаменимость? Или старалась таким образом загладить холодность прошлых лет? Я не знала ответа и не решалась задать прямой вопрос.