Я протянула ей пирог. Она вежливо поблагодарила и сразу убрала его в холодильник, даже не попробовав при мне. Потом мы прошли в гостиную. Стол уже был накрыт: борщ, котлеты, картофельное пюре, оливье. Всё выглядело так, будто это ресторан, только домашний и гораздо лучше. Я села, от волнения сглотнула и сказала первое, что пришло в голову:
— Ой, борщ! Я его обожаю. Только мама у меня варит немного по-другому, у неё вкус мягче выходит. А этот… кажется, чуть солоноват, да?
В комнате повисла тишина. Максим закашлялся, подавившись. Свекровь только плотнее сжала губы и промолчала. Позже, когда мы уже собирались уходить, она сказала сыну, думая, что я не слышу: «Максим, девушка у тебя, конечно, приятная, но чересчур непосредственная». Я запомнила это слово — «непосредственная». Оно долго звенело во мне как приговор. Тогда я решила: свекровь меня не приняла. И с того дня начала строить оборону. Вежливую, аккуратную, но всё равно оборону.
На нашей свадьбе она сидела с непроницаемым лицом. Когда родилась Варя, Валентина Семёновна приехала в роддом, постояла у дверей, передала конверт и ушла. Ни тёплого «поздравляю», ни восхищённого «какая хорошенькая». Когда появился Костя — всё повторилось. Я привыкла думать, что она не любит ни меня, ни наших детей. Что мы для неё всего лишь неизбежное приложение к её сыну. Максим много раз пытался объяснить: «Ну ты же знаешь маму. Она такая. Она не словами показывает, а делами». Я только отмахивалась. Какие дела? Конверты с деньгами? Ключи от дачи? Сухие открытки без единого ласкового слова? Для меня это было не заботой, а откупом.
И вот теперь, спустя четырнадцать лет, я лежала в кровати, а она распоряжалась в моём доме. Готовила, мыла, возила детей в школу, проверяла уроки, стирала занавески. Занавески! Честно говоря, я сама их года три не трогала. А она сняла, выстирала, выгладила и снова повесила. Я даже не сразу это заметила. Только на четвёртый день вдруг поняла, что в комнате стало светлее. Сквозь чистый тюль мягко струился сентябрьский свет. Я лежала и смотрела, как в солнечном луче кружатся пылинки, и неожиданно осознала: она ведь даже ни разу не попросила помощи. Не пожаловалась, не вздохнула демонстративно, не намекнула, что устала. Просто делала всё снова и снова, будто иначе и быть не могло.
Прошла первая неделя. Я уже могла сидеть в постели и даже понемногу ходить по комнате, придерживаясь за стену. Валентина Семёновна приносила мне еду три раза в день. На завтрак — каша или омлет, обязательно с зеленью. На обед — суп и второе. На ужин — что-то лёгкое: творог, запечённая рыба, овощи. Всё было диетическим, неярким на вкус, почти пресным, но почему-то невероятно вкусным.
Я ела и никак не могла понять: почему эта женщина, которая, как мне всегда казалось, меня не выносит, так обо мне заботится? Может, хочет показать, какая она идеальная хозяйка? Может, пытается доказать своё превосходство? Или загладить что-то за все прошлые годы? Я не знала. И спросить не решалась.
На восьмой день произошло первое маленькое чудо. Я сидела на кухне — впервые после больницы! — пила чай и наблюдала, как свекровь моет посуду. На ней был её неизменный фартук — старенький, выстиранный, в мелкий голубой цветочек. Он был давно не новый, но идеально чистый и выглаженный. Я смотрела на её руки: крупные, с выступившими венами, но удивительно ловкие и точные. Она мыла тарелки неторопливо, тщательно ополаскивала каждую горячей водой, потом вытирала льняным полотенцем. Я молча за ней следила. Вдруг она повернулась и спросила:
— Вам чаю добавить, Анна?
Я даже вздрогнула. Она всегда обращалась ко мне именно так — на «вы» и по имени, «Анна». Но в тот момент в её голосе мне вдруг послышалась мягкость. Или мне просто захотелось её услышать? Пока я думала, Валентина Семёновна уже налила свежий чай, положила на блюдце два кусочка сахара и подвинула ко мне. Я сказала спасибо. Она кивнула и снова занялась посудой. И тут мой взгляд упал на холодильник.
На дверце висел листок с расписанием. Её ровным аккуратным почерком были расписаны дни недели, а напротив — кто что ест и кому что нельзя. У Вари непереносимость лактозы, у Кости аллергия на цитрусовые, Максим не любит рыбу. Всё было учтено. Я смотрела на этот листок и чувствовала, как внутри что-то тихо треснуло, будто весенний лёд на реке. Неужели она всегда была такой внимательной? А я просто упорно не хотела этого видеть?
К десятому дню я начала восстанавливаться быстрее, чем предполагали врачи. Уже могла сама доходить до кухни, сидеть с детьми, немного помогать им с уроками. Но свекровь всё равно не подпускала меня к домашним делам. «Вам ещё рано», — говорила она и мягко, но непреклонно отправляла меня обратно в комнату. Я слушалась, хотя внутри всё кипело от непривычного чувства беспомощности. Я привыкла тащить всё на себе: работу, дом, детей, бесконечные мелочи. А тут лежала, будто барыня, и ощущала себя ненужной.