— Давно это длится? — спросил я.
Олеся медленно опустилась на стул.
— Несколько месяцев.
Марина Николаевна закрыла глаза, будто именно этого ответа боялась больше всего.
— Почему? — вырвалось у меня.
Жена нервно провела ладонями по лицу.
— Я сама не знаю… Всё стало одинаковым. Работа, дом, проблемы, разговоры о деньгах. А с ним… у меня было чувство, будто я снова живая.
Эти слова ударили больнее самой переписки.
— То есть рядом со мной ты была мёртвой?
— Я не это хотела сказать!
— А что тогда?
Она молчала.
За окном ветер становился сильнее. Где-то на улице залаяла собака. Старый деревянный дом поскрипывал, словно тоже слушал наш разговор.
Марина Николаевна вдруг тихо сказала:
— Любовь умирает не тогда, когда люди устают друг от друга. А тогда, когда предательство начинают оправдывать скукой.
Олеся резко подняла голову.
— Мам, хватит читать мне мораль!
— А ты хоть на секунду подумала, что будет чувствовать человек, которого ты связала ремнями ради встречи с другим?
Жена вздрогнула.
Наверное, именно тогда до неё наконец дошло, насколько мерзко всё выглядело со стороны.
Она посмотрела на меня уже иначе — без раздражения, без попытки защищаться.
— Серёж… прости.
Но эти слова прозвучали слишком поздно.
Я подошёл к окну. В темноте качались яблони, а за забором тускло мерцал одинокий фонарь. Где-то далеко гудела трасса.
Внутри появилось странное чувство: будто вся моя прежняя жизнь осталась в другой комнате, а я уже стоял в каком-то совершенно новом месте.
— Знаешь, что самое мерзкое? — тихо сказал я, не оборачиваясь. — Даже не измена. А то, что вы решили сделать из меня дурака.
За спиной послышались шаги.
Олеся подошла ближе.
— Я боялась сказать правду.
— Поэтому решила унизить меня?
Она снова не смогла ничего ответить.
Марина Николаевна тяжело опустилась обратно на стул.
— Всё зашло слишком далеко, — прошептала она.
Я повернулся к ним.
И именно в этот момент вдруг стало совершенно ясно: исправить уже ничего нельзя. Некоторые вещи ломаются окончательно, как треснувшее стекло. Можно склеить осколки, но трещины всё равно останутся.
— Утром я уеду, — спокойно сказал я.
Олеся резко вскинула голову.
— Серёж, подожди…
— Нет.
Она попыталась взять меня за руку, но я отступил.
В её глазах появились слёзы.
— Я запуталась. Правда. Но это не значит, что я тебя не любила.
— Возможно, когда-то любила, — ответил я. — Только любовь так не выглядит.
Марина Николаевна тихо плакала, отвернувшись к стене. Наверное, ей было больно видеть, как рушится семья её дочери. Но ещё больнее — понимать, что виновата в этом сама Олеся.
До самого рассвета мы почти не разговаривали.
Я сидел на веранде, слушал ветер и скрип старых досок под ногами. Небо постепенно светлело. Где-то вдалеке прокричал петух. Пахло влажной землёй и яблоками, которые ночью упали в траву.
В какой-то момент рядом появилась Марина Николаевна. Она молча поставила возле меня кружку горячего чая.
— Прости нас, Серёжа, — тихо сказала она.
Я покачал головой.
— Вам не за что просить прощения.
Женщина печально улыбнулась.
— Есть. Я воспитала её такой.
Мы ещё долго сидели молча.
Когда солнце начало подниматься над садами, я вернулся в комнату, собрал сумку и оделся. Олеся всё это время лежала на кровати лицом к стене. Услышав мои шаги, она медленно приподнялась.
Глаза у неё были красные от слёз.
— Ты правда уходишь?
— Да.
Она судорожно вдохнула.
— А если я всё закончу? Если мы попробуем начать заново?
Я несколько секунд смотрел на неё.
Передо мной был человек, которого я когда-то любил сильнее всех на свете. Но доверия больше не существовало. А без него любые попытки стали бы только мучением для нас обоих.
— Иногда заново уже не начинается, — ответил я.
Она заплакала по-настоящему — тихо, без истерики. Только теперь это уже ничего не меняло.
Я взял сумку и вышел во двор.
Марина Николаевна стояла у калитки, кутаясь в старый платок. Увидев меня, она кивнула, будто всё понимала без слов.
Улица была пустынной. Утренний воздух казался удивительно холодным после душной ночи.
Я медленно пошёл к остановке и ни разу не оглянулся.
И только когда дом окончательно исчез за деревьями, я вдруг почувствовал странное облегчение. Словно вместе с этой ночью закончилась целая жизнь, в которой слишком долго было больше иллюзий, чем правды.