На губах Галины Петровны появилась слабая, но совершенно искренняя улыбка.
— Согласна, Оленька. На всё согласна. Даже если борщ совсем без соли окажется.
— Ну вот, уже начинаем понимать друг друга, — Ольга наконец отступила в сторону и освободила проход. — Проходите. Серёж, ты чего застыл посреди коридора, будто тебя на площади в бронзе поставили? Бери мамины чемоданы и заноси! А я пока чайник поставлю. И предупреждаю, Галина Петровна: если хоть одну мою банку с вареньем в холодильнике переставите не на ту полку — отправитесь обратно без права на обжалование!
— Не переставлю, Олечка, ничего не трону! — поспешно заверила свекровь, осторожно переступая порог и с неожиданным волнением оглядывая светлую прихожую. — Меня вообще слышно не будет. Тише мышки стану!
Сергей подхватил оба тяжелых чемодана, проходя мимо жены, коротко ей подмигнул и тихо прошептал:
— Всё-таки ты у меня невероятная женщина. Самая лучшая. И самая строгая во всей Москве.
— Пятнадцать лет практики, Серёженька, — с улыбкой ответила Ольга, закрывая за свекровью входную дверь. — Целых пятнадцать лет.
В этот момент из комнаты выбежала тринадцатилетняя Полина.
— Мам, а кто к нам приехал?
— Твоя бабушка Галина, — ответила Ольга и посмотрела, как растерянная свекровь осторожно обнимает внучку, которую прежде знала почти исключительно по фотографиям. — Правда, прибыла она с небольшим опозданием. Всего каких-то пятнадцать лет… Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.
И в светлой прихожей их квартиры впервые за долгие годы установился настоящий мир.
Тот самый, которого не удалось добиться спорами, обвинениями, молчанием и годами упрямства.
Старые обиды наконец начали терять свою силу перед простыми словами раскаяния, которые нужно было произнести еще пятнадцать лет назад.
А за закрытой входной дверью оставалась прежняя жизнь — с гордостью, взаимными упреками и непримиримостью.
Впереди же появилась новая семейная страница, пока еще совершенно чистая, но которую теперь можно было попробовать написать заново.