— Лаборатория имеет аккредитацию Росздравнадзора, — спокойно ответила я. — Номер лицензии указан на первой странице. Образцы брали в присутствии всех участников. Протокол вы подписали лично. Заключение имеет юридическую силу и может быть использовано в суде.
— Да мало ли что там написано…
— Зинаида Павловна. Тимофей — сын Кости. Это установленный факт. Биологический, подтверждённый, практически неопровержимый. Но я понимаю, почему вы так цеплялись за свои сомнения.
Все посмотрели на меня.
— Вы сомневались, потому что Тимоша тёмноволосый и кареглазый. Потому что он не похож на Расторгуевых. В этом вы правы — он действительно не похож. Только причина вовсе не в моей измене.
Я встала. Открыла портфель. Достала вторую копию заключения — ту часть, которую Костя ещё не читал. Страница двадцать.
— Это дополнительный анализ. Родство между вами, Зинаида Павловна, и Тимошей.
Я положила лист на стол. Рядом с пирогами.
— Вывод: вероятность того, что вы являетесь биологической бабушкой Тимофея по отцовской линии, — ноль целых ноль ноль три процента. Иными словами, фактически исключено.
Геннадий Павлович нахмурился.
— То есть как это?
— Это означает, что Тимоша — сын Кости. Это доказано. Но сам Костя, согласно генетическому анализу, не является биологическим ребёнком Зинаиды Павловны. Или Бориса Григорьевича. Или обоих.
Тишина стала другой. Уже не неловкой — тяжёлой, глухой.
Зинаида Павловна побледнела. Не покраснела от злости, а именно побелела. Как бумага, на которой был напечатан результат.
— Что ты такое говоришь…
— Я ничего не придумываю. Это говорят данные. Двадцать четыре генетических маркера. Пять несовпадений между вами и Костей. Три — по локусам с высокой гетерозиготностью. Случайностью это объяснить нельзя.
Костя поднял голову. Впервые за весь вечер.
— Мам? — хрипло спросил он. — Что это значит?
Зинаида Павловна встала. Ладони упёрлись в край стола. Костяшки пальцев побелели.
— Это бред. Это ошибка. Костя — мой сын. Я его родила!
— Возможно, — сказала я. — Тогда вопрос остаётся к Борису Григорьевичу. Но его нет в живых, и взять у него ДНК-образец нельзя. Разве что проводить эксгумацию.
Слово «эксгумация» прозвучало так, будто в комнату бросили камень.
Отец Владимир тихо перекрестился.
— Но есть вариант проще, — продолжила я. — Геннадий Павлович — ваш родной брат. Если Костя ваш биологический сын, то Геннадий Павлович приходится ему родным дядей. Это можно проверить без особых сложностей.
Геннадий Павлович медленно повернулся к сестре. Крупный мужчина, шестьдесят один год, бывший инженер. Немногословный, спокойный, основательный. Но взгляд у него был тяжёлый.
— Зина, — сказал он. — Объясни.
— Нечего мне объяснять! Это всё она! Она всё подстроила!
— Зина. Я тебя спрашиваю.
Зинаида Павловна села. Потом снова поднялась. Потом опять опустилась на стул. Взяла чашку, но так и не отпила. Поставила обратно.
— Это было давно, — наконец произнесла она.
Голос у неё изменился. Стал глухим и пустым. Так говорят люди, когда стена, которую они десятилетиями возводили вокруг лжи, рушится за одну минуту.
— Это было в восемьдесят восьмом. Борис уехал на вахту. На три месяца. А я… Был один мужчина. Военный. Из гарнизона. Временный.
Геннадий Павлович закрыл глаза.
— Значит, Костя…
— Я не знаю! Я точно не знаю! Может, он Борисов, а может… Мне было двадцать восемь! Борис пил! Он три месяца дома не появлялся!
Костя сидел неподвижно. Как будто его выключили.
Я молчала. Я сделала то, что должна была сделать. Дальше это уже было не моё.
Тамара Викторовна тихо начала собирать сумку. Отец Владимир положил ладонь на плечо Кости. Геннадий Павлович смотрел на сестру так, словно впервые видел перед собой не родственницу, а чужого человека.
— Ты тридцать лет врала всем, — сказал он. — Борису врала. Косте врала. А теперь невестку решила опозорить? На весь город? В интернете?
Зинаида Павловна не ответила.
— Знаешь, Зина, — Геннадий Павлович поднялся, — я всегда считал тебя строгой, но справедливой. А ты оказалась просто громкой. Это совсем не одно и то же.
Он взял жену под руку и вышел. Дверь закрылась тихо, но в тишине квартиры это прозвучало как приговор.
Следом ушла Тамара Викторовна. Без слов, даже не попрощавшись. Только её домашние тапки шоркнули по плитке в прихожей.
Отец Владимир задержался ещё на минуту. Посмотрел на Зинаиду Павловну, на Костю, на меня. Перекрестил стол, будто это могло что-то исправить. Потом тихо сказал: «Бог всё видит, Зинаида Павловна. Всё». И тоже ушёл.
Мы остались втроём. Зинаида Павловна сидела, вцепившись пальцами в край скатерти. Костя — напротив, с листами в руках, похожий на человека, которому дали карту, но он больше не узнаёт местность. Я стояла у окна.
Пироги остывали. Самовар всё ещё тихо булькал. За окном по улице Ватутина медленно прошёл троллейбус — с привычным гулом, будто ничего особенного не случилось.
— Мам, — сказал Костя. Голос у него был сорванный. — Кто он был? Этот военный?