— Пока не пройдёшь ДНК-тест, в мою квартиру можешь больше не приходить. И мальчика этого ко мне не приводи. Он мне не внук. Потому что он не из нашей семьи.
Зинаида Павловна сказала это ровным, почти будничным тоном — словно обсуждала, будет ли завтра дождь. Аккуратно разгладила край скатерти. Чуть подвинула блюдце с печеньем. Потом подняла на меня свои бледно-серые глаза и спокойно улыбнулась.
Я стояла в прихожей их квартиры на улице Ватутина, в Брянске. В одной руке держала пакет с детским питанием, другой — маленькую ладонь четырёхлетнего Тимоши. Он прижался к моей ноге и молчал. Дети многое понимают без слов.
— Зинаида Павловна, — тихо начала я.
— Не начинай. Я уже всё сказала. И соседям, и на работе, и в храме. Все теперь знают, что ты изменяла Косте. На ребёнка посмотри. У нас все в семье светлые, русые. А этот тёмный. В кого он такой?
Костя стоял позади матери. Молчал. Глаза опустил в пол.
Я посмотрела на мужа. Ждала, что он скажет хоть слово. Пять секунд. Потом десять. Он так и не поднял головы.
— Хорошо, — произнесла я. — Будет вам ДНК-тест.
Я развернулась и вышла. Тимоша шёл рядом, крепко сжимая мой палец.
На улице пахло сырой листвой. Стоял октябрь 2019 года. Мне было тридцать два. Я занимала должность ведущего эксперта в региональном бюро судебно-медицинской экспертизы. Восемь лет опыта, больше четырёхсот экспертных заключений. Генетические исследования на установление отцовства были моей основной специализацией.
Зинаида Павловна об этом не знала. Вернее, она не понимала, что это значит.
В её представлении я была просто «лаборанткой». Именно так она меня и называла: «Наш Костя женился на какой-то лаборантке». За шесть лет нашего брака она ни разу не спросила, чем именно я занимаюсь. Ей хватало того, что мой доход ниже, чем у её сына. Костя работал менеджером по продажам в строительной фирме. Получал около ста тысяч в месяц — для Брянска неплохо. Мои семьдесят восемь тысяч Зинаида Павловна презрительно называла «мелочью».
С Костей мы познакомились в 2012 году на дне рождения нашего общего знакомого. Мне было двадцать пять, ему столько же. Он стоял у окна с бутылкой пива, рассказывал анекдот, и весь стол смеялся. Я сидела чуть в стороне, ела оливье и молчала. Он сам подошёл ко мне. Спросил: «А ты чего не смеёшься?» Я сказала: «Потому что анекдот старый. Но рассказываешь ты неплохо». Он рассмеялся и сел рядом. Через шесть месяцев мы уже жили вместе.
Костя был лёгким, шумным, обаятельным, с открытой улыбкой и привычкой решать проблемы по мере их появления. Я была другой — закрытая, после аспирантуры, привыкшая всё перепроверять, фиксировать и держать под контролем. Мы были противоположностями. Первый год действительно был счастливым. Мы ужинали вместе, гуляли по набережной Десны, выбирались на выходные в Орёл. Костя называл меня «мой профессор» — нежно, без насмешки. Мне это нравилось.
Его мать невзлюбила меня с первой встречи. Не та семья, не тот уровень, не та профессия. Образование у меня было — биофак, потом ординатура, — но для неё оно было «не женским». Зинаида Павловна мечтала о другой невестке для сына. Из приличной, понятной семьи. Врачом, но каким-нибудь терапевтом. Или стоматологом. Чтобы всё было привычно и солидно.
— Ты в морге работаешь? — спросила она при первом знакомстве.
— В бюро судебно-медицинской экспертизы. В генетической лаборатории.
— Ну значит, в морге.
Я не стала спорить. Вообще я редко спорю. Не потому, что не могу. Просто нет смысла приводить доводы человеку, который изначально не собирается слушать.
Свадьба была в 2013-м. Небольшая, человек на тридцать. Зинаида Павловна пришла в чёрном платье. Не потому, что была в трауре, — как она объяснила, «чёрный стройнит». Весь вечер она рассказывала гостям, что Костенька вполне мог жениться на дочери Федотовых, «а у них, между прочим, свой магазин в Фокинском районе».
Я улыбалась, разливала гостям компот и молчала.
Первые три года мы жили более-менее спокойно. Костя работал, я работала. Снимали однокомнатную квартиру на окраине. Его мать приезжала каждое воскресенье: привозила Косте котлеты, а мне — очередную порцию замечаний. Пыль на подоконнике. Суп слишком жидкий. Шторы некрасивые.
Я терпела. Не ради неё — ради Кости. Он очень любил мать. Был её единственным сыном. Отца, Бориса Григорьевича, Костя почти не помнил: тот умер, когда Косте было семь. Инфаркт. Ему был пятьдесят один год.
Тимоша появился на свет в марте 2015-го. Три килограмма шестьсот граммов, пятьдесят два сантиметра. Тёмные волосы, карие глаза, ямочки на щеках. Я была счастлива. Костя тоже светился от счастья. Зинаида Павловна приехала в роддом, посмотрела на ребёнка и сказала:
— Какой тёмненький.
Именно тогда всё и началось.
В роддоме она задержалась минут на двадцать. На руки малыша не взяла. Поставила пакет с яблоками на тумбочку и ушла. Потом медсестра спросила: «Это бабушка была? Какая-то странная».