К осени аппетиты Крука стали ещё больше. Ему понадобилась площадка под большой теневой склад — просторная закрытая территория, куда можно было свозить контрабанду, нелегальный алкоголь, оружие и всё остальное, что требовало тишины. Идеальное место нашли на окраине, в старом частном секторе неподалёку от железнодорожной ветки. Тупиковый подъезд, удобная дорога, мало чужих глаз. Для людей Крука это выглядело настоящим подарком.
План был простым и грубым. Старые дома выкупить за бесценок, жильцов вытеснить угрозами, участки соединить, затем снести всё до основания и обнести территорию высоким забором. Никто из круковских не видел в этих домах человеческих судеб. Для них это были всего лишь квадраты на схеме, досадные препятствия на пути к новой прибыли.
Сначала к жильцам приходили вежливые посредники с папками, печатями и аккуратными улыбками. Они говорили о перспективной застройке, ветхом жилом фонде, выгодной компенсации. Суммы, которые они предлагали, были унизительными: на эти деньги нельзя было купить даже комнату, не говоря уже о новой жизни. Те, кто соглашался, уезжали быстро, стараясь не оглядываться. Те, кто отказывался, вскоре просыпались от звона разбитых окон, находили во дворе мёртвых собак или замечали у калитки чужие машины.
Потом пошли пожары. Глубокой ночью загорались сараи, затем веранды, а потом и сами дома. Приезжали пожарные, милиционеры что-то записывали в журналах, чиновники разводили руками. В актах появлялись привычные формулировки: короткое замыкание, неосторожное обращение с огнём, отсутствие состава преступления. Улица пустела. Люди хватали детей, документы, иконы, старые фотографии, отдавали родовые дома почти даром и уезжали к родственникам, в общежития, куда угодно, лишь бы остаться живыми.
К ноябрю на всей улице упрямо стоял только один дом — номер восемнадцать. Он принадлежал Ганне Степановне Левченко, семидесятидвухлетней пенсионерке и бывшей учительнице. Муж её давно умер, дети жили своей жизнью, а внучка приезжала нечасто, но звонила регулярно. Ганна Степановна жила одна, ухаживала за садом, летом сушила яблоки, зимой читала старые книги и никому не мешала.
Именно её участок оказался ключевым. Без него схема Крука разваливалась: подъезд к железнодорожной ветке проходил через землю Ганны Степановны. Дом стоял прямо в центре будущего склада, словно маленькая деревянная заноза в теле большой преступной машины.
Первым к ней прислали аккуратного мужчину с мягким голосом и дорогим портфелем. Он назвался юристом, долго говорил о документах, планах и компенсации. Ганна Степановна внимательно его выслушала и даже поставила перед ним чашку чая. Когда он закончил, она спокойно ответила, что дом не продаётся. Юрист растерянно улыбнулся, переспросил, попробовал объяснить всё ещё раз. Она повторила то же самое: не продаётся.
В тот ноябрьский день небо висело низко, будто грязная мокрая ткань, натянутая над крышами. Ганна Степановна сидела в кресле у окна и читала. В доме пахло сухими травами, старой бумагой и геранью. За стеклом ветер гонял по двору мокрые листья, царапал ветками оконную раму, то стихая, то вновь налетая резкими порывами.
Когда дверь выбили, она не вскрикнула. Только на мгновение оторвала взгляд от страницы. В её жизни было достаточно настоящих потерь, чтобы грубый шум мог лишить её достоинства.
Бугай вошёл первым. За ним — двое молодых подручных, ещё не успевших состариться в преступной наглости, но уже успевших поверить, что чужая боль делает их сильнее. Они прошли по чистому ковру в грязных ботинках, оставляя тёмные следы. Один, желая показать удаль, смахнул с полки фарфоровую фигурку. Хрупкая вещица, подарок покойного мужа на годовщину, ударилась о пол и рассыпалась белыми осколками.
Ганна Степановна посмотрела на разбитый фарфор. Лицо её осталось прежним. Только губы на мгновение сжались тоньше.
Бугай уселся на табурет напротив неё, широко расставил ноги, достал сигарету и закурил, стряхивая пепел прямо на пол. Его люди остались у серванта и у двери, словно караульные при чужом унижении.
— Ну что, хозяйка, — протянул он. — По-хорошему ты не поняла. Значит, будем объяснять по-другому.
— Я вас слышу, — ответила она. — Но это ещё не значит, что я обязана соглашаться.
Бугай усмехнулся. Ему не нравилось, когда жертва говорила ровно. Слёзы он понимал, дрожащие руки его радовали, мольба была привычна. А эта старуха сидела перед ним слишком прямо.
— Это уже не беседа. Это предупреждение. Земля нужна серьёзным людям. Здесь будут большие дела, а ты со своим домиком встала поперёк дороги. У тебя сутки. Собирай тряпки, фотографии, кастрюли — и убирайся. Куда — мне всё равно.
— Этот дом строил мой муж, — сказала Ганна Степановна. — Здесь прошла моя жизнь. Я отсюда не уйду.
Он подался вперёд. Запах перегара и дешёвого табака коснулся её лица.
— Ты плохо слушаешь, бабка. Завтра к полудню сюда пригонят технику. Если останешься внутри, значит, сама выбрала себе место. Дом сровняют с землёй, и никто в этом городе лишнего вопроса не задаст. Милиция приедет только бумажку написать.