Через неделю туда выехали следователи, криминалисты, кинологи и техника. Земля уже была прихвачена морозом, экскаваторы снимали верхний слой осторожно, почти бережно. Один за другим открывались следы чужих преступлений. Пятнадцать безымянных могил. Пятнадцать человеческих судеб, оборванных ради денег, власти и желания не слышать слово «нет».
Среди найденных были не только преступники из враждующих группировок. Там оказался владелец маленького автосервиса, отказавшийся платить дань. Журналист городской газеты, пытавшийся разобраться в поджогах. Несколько людей, чьи семьи годами ходили по кабинетам и получали сухие отписки о пропаже без вести. Теперь у этих семей появилась страшная, но необходимая правда. Они смогли похоронить своих близких по-человечески.
Показания Крука потянули за собой остальных. Полковник Приходько сначала пытался держаться. Требовал адвоката, говорил о провокации, кричал, что доказательства сфабрикованы, стучал кулаком по столу. Но когда Марина включила ему запись показаний Крука и положила рядом тетрадь с его собственной подписью напротив крупной суммы, он побледнел так, что даже губы стали серыми.
— Они меня сдадут, — прошептал он.
— Они уже сдали, — ответила Марина.
После этого полковник заговорил. Не из раскаяния — из страха, что другие успеют раньше и оставят ему худшее место в обвинении. Он называл подчинённых, посредников, чиновников, суммы, услуги. Чем дольше он говорил, тем очевиднее становилось: местная милиция годами была не щитом города, а частью механизма Крука.
Заместитель главы администрации попытался изображать болезнь и невменяемость. Медицинская комиссия быстро вернула его к реальности. Он тоже начал говорить, когда понял, что связи молчат, а телефонные номера, которыми он гордился, больше не отвечают.
Бугай оказался самым разговорчивым. Животный страх перед тяжёлым сроком сделал из него удобного свидетеля обвинения. Он подробно описывал поджоги, выбитые двери, угрозы жителям частного сектора, поездки к коммерсантам, сбор денег. Тот самый человек, который ещё недавно смеялся в гостиной Ганны Степановны, теперь сидел за столом, дрожал крупными плечами и заглядывал следователю в глаза, пытаясь понять, поможет ли очередная подробность спасти ему остаток жизни.
Следствие длилось четырнадцать месяцев. Адвокаты обвиняемых писали жалобы, спорили о законности изъятий, затягивали ознакомление с материалами, пытались развалить отдельные эпизоды. Марина отвечала фактами. Экспертизы, протоколы, документы, записи, финансовые цепочки, найденное оружие, показания свидетелей, результаты осмотров. Дело росло том за томом, превращаясь в стену, в которой не оставалось щелей.
К весне тысяча девятьсот девяносто шестого материалов стало сто сорок томов. Каждый том был тяжёлым не только по весу. В каждом лежали годы страха, молчания и чужой боли, которым наконец дали юридическую форму. Марина знала: если хоть один крупный камень окажется плохо уложен, защита попытается вытащить его и обрушить стену. Поэтому она проверяла всё снова и снова, иногда ночами, пока буквы перед глазами не начинали расплываться.
Ганна Степановна звонила ей по вечерам. Спрашивала не о деле, а ела ли она, спала ли, не забыла ли шарф. Марина отвечала коротко, но после этих звонков могла работать ещё несколько часов. Старый дом под номером восемнадцать больше не был под угрозой, но именно ради него, ради того спокойствия, которое в нём жило, она доводила дело до конца.
Суд начался весной. Зал городского суда был переполнен. На скамьях сидели родственники погибших, бывшие предприниматели, торговцы с рынка, журналисты, люди, которые годами боялись произносить фамилию Крука вслух. Теперь они смотрели на металлическую клетку у стены, и в их взглядах смешивались горечь, недоверие и осторожная надежда.
В клетке сидели восемнадцать человек — верхушка группировки и самые жестокие исполнители. Никаких дорогих костюмов, цепей, часов, самодовольных улыбок. Одинаковые серые робы, бледные лица, опущенные плечи. Роман Крук сидел в углу, сгорбившись, и смотрел в пол. Иногда он поднимал глаза на зал, но сразу отводил. Там было слишком много тех, чью жизнь он когда-то считал мелкой помехой.
Марина присутствовала на процессе почти каждый день. Она сидела за столом стороны обвинения, листала материалы, передавала уточнения, отвечала на вопросы, спокойно выдерживала попытки адвокатов поймать её на противоречии. За месяцы следствия она привыкла к давлению, но суд был другим испытанием. Здесь каждая ошибка звучала громко, каждая пауза могла стать поводом для нападения. Она знала: в этом зале решается не только судьба Крука, но и право города поверить, что страх не вечен.
Потерпевшие давали показания тяжело. Владелица небольшого магазина рассказывала, как люди Крука приходили каждую пятницу и забирали выручку. Мужчина с поседевшими висками вспоминал брата, исчезнувшего после отказа платить. Жена погибшего журналиста говорила тихо, почти без слёз, и от этого зал слушал ещё внимательнее. Некоторые свидетели перед началом показаний долго смотрели на клетку, словно проверяли, действительно ли те, кого они боялись годами, теперь сидят за решёткой и не могут выйти за ними в коридор. Судья несколько раз объявлял перерыв, когда эмоции становились слишком сильными.