Бывает ведь такое: сделаешь что-то от чистого сердца, по-доброму, а в ответ получишь такое, что потом стоишь и не понимаешь — то ли обидеться, то ли рассмеяться от абсурдности ситуации.
С Николаем Петровичем мы живём на одной лестничной площадке уже около пятнадцати лет. Всегда были нормальными соседями: здоровались, перекидывались парой слов, иногда обсуждали коммунальные платежи, жаловались на управляющую компанию или на очередные странности в подъезде.
Примерно год назад он потерял жену. Переживал тяжело, прямо на глазах осунулся, посерел, стал каким-то пустым. Весь подъезд тогда ему сочувствовал. Я тоже старалась поддержать его по-соседски: то баночку борща занесу, то просто остановлюсь на площадке, поговорю, выслушаю. Но пару месяцев назад Николая Петровича словно кто-то подменил. Видимо, какой-то возрастной кризис настиг его с опозданием, зато сразу с удвоенной силой. Началось всё с того, что он сбрил свои привычные солидные усы, которые, кажется, носил ещё с советских времён.
Потом куда-то исчезли его старые вельветовые пиджаки, удобные туфли и спокойные рубашки. Вместо этого сосед стал появляться в обтягивающих джинсах, ярких кроссовках кислотного цвета и толстовках с какими-то непонятными английскими фразами.
Да и ладно бы только одежда. Каждый имеет право выглядеть так, как ему хочется. Но вместе с гардеробом изменилось и поведение. Он вдруг перестал отзываться на отчество и просил звать его просто Николаем. Потом взял в кредит огромный чёрный внедорожник, хотя до работы ему было всего несколько остановок на трамвае. А ещё начал включать музыку так громко, что у меня на кухне звенела посуда в шкафу.
В ту субботу я решила заняться выпечкой. Сделала пироги с капустой и яблоками по старому бабушкиному рецепту. Запах стоял на весь этаж — тёплый, домашний, такой уютный, что сразу вспоминалось детство. Посмотрела я на целую гору румяных пирожков и подумала: почему бы не угостить соседа? Всё-таки живёт один, кто ему ещё домашней выпечки принесёт?
Взяла красивую тарелку, выбрала самые удачные пироги, накрыла их салфеткой и позвонила в соседнюю дверь.
Открывает мне Петрович. Вернее, как он теперь предпочитал, Николай. Наряженный, надушенный каким-то резким парфюмом так сильно, что у меня даже глаза защипало. Он окинул меня взглядом с головы до ног, затем посмотрел на тарелку, и лицо его растянулось в такой самодовольной ухмылке, что я на секунду даже растерялась.
— Зинаида, — произнёс он голосом уставшего светского льва, — вы, конечно, женщина неплохая, но давайте сразу всё проясним. Я прекрасно понимаю, к чему это всё. Мужчина я ещё видный, свободный, при деньгах. Но вы напрасно стараетесь с этими пирогами, борщами и прочими домашними знаками внимания. Ровесницы мне не интересны, я ещё ого-го! Мне нужна вдохновляющая женщина, молодая энергия, понимаете? А ваши углеводы мне сейчас вообще ни к чему, я на кето-питании.
Я так и застыла с тарелкой в руках. Мне пятьдесят восемь, я давно и счастливо замужем, мой муж в тот момент вообще был на рыбалке, у меня двое внуков. И в мыслях у меня не было строить глазки этому престарелому ловеласу. А он, видимо, вообразил, что я решила покорить его сердце через желудок.
— Знаете что, Николай Петрович, — сказала я сквозь зубы, чувствуя, как от возмущения горят щёки. — Питайтесь своим кето. А пироги я лучше дворовым псам отдам. От них благодарности будет больше.
Я развернулась, вернулась к себе и с силой закрыла дверь. Было не просто неприятно — было по-настоящему обидно. С тех пор мы почти не разговаривали. Если встречались у лифта, я молча отворачивалась.
А Николай Петрович тем временем продолжал изображать из себя молодого. Скоро я стала замечать, что к нему начали приходить девушки. Именно девушки — лет по двадцать пять, не больше. Они смеялись на лестничной площадке, курили электронные сигареты с приторным клубничным запахом и громко хлопали дверцей его машины.
Сосед ходил важный, расправив плечи, будто снова стал юношей. Хотя со стороны было видно: эти самые «молодые энергии» вытягивают из него последние силы. Под глазами у него появились тёмные круги, лицо осунулось, а походка стала тяжёлой и немного шаркающей.
Финал этой комедии случился в конце ноября. Выпал первый снег, ударил небольшой мороз. Я возвращалась вечером из магазина с двумя тяжёлыми пакетами. Зашла в подъезд, нажала кнопку лифта. И вдруг услышала сверху, с пролёта между первым и вторым этажом, странный звук — то ли стон, то ли жалобное поскуливание.
Поднялась по ступенькам и увидела настоящую картину маслом. На площадке, скрючившись в неудобной позе, сидел наш «ещё ого-го» Николай Петрович. Лицо у него было серым, лоб покрыт потом. Одной рукой он держался за поясницу, другой вцепился в перила.
А рядом стояла его очередная «муза» — длинноволосая блондинка в коротенькой куртке и с такими губами, что они, казалось, еле помещались на лице. Стояла, недовольно морщилась и раздражённо тыкала длинным наращённым ногтем в экран телефона.
— Коль, ну ты чего опять? — протянула она капризным голосом. — Мы же в клуб собирались. Я столик заказала, девочки уже ждут. Ты вставать собираешься или нет?
— Линочка, деточка, — прохрипел Петрович, — подожди немного… Спину прихватило… Так прострелило, что аж в ногу отдаёт. Пошевелиться не могу. Вызови скорую…
— Какую ещё скорую? — возмутилась Линочка. — Я что, врач? У меня такси уже подъехало, там ожидание капает. Ты давай как-нибудь сам, таблетку выпей. Завтра позвонишь!
Она легко чмокнула воздух где-то рядом с его щекой, переступила через стонущего кавалера и, цокая каблуками, быстро спустилась вниз. Через секунду хлопнула входная дверь.
Николай Петрович остался сидеть на холодном грязном бетоне. Он попытался сдвинуться с места, но только глухо застонал от боли.
Я постояла несколько секунд. В голове сразу всплыли его высокомерный тон, фраза про ровесниц, мои пироги, которые он так презрительно отверг. По справедливости, можно было пройти мимо. Можно было сказать: «Ну что, молодая энергетика помогла?». Но мы ведь люди другой закалки. Нас так не воспитывали.
Я поставила пакеты на пол и подошла к нему.
— Что, Николай Петрович, кето-питание не спасло? Или муза оказалась слишком воздушной?
Он поднял на меня глаза. И в этих глазах уже не было ни самодовольства, ни спеси, ни прежней уверенности. Только боль, страх и беспомощность человека, который вдруг понял, что оказался один.
— Зин… Зинаида Сергеевна… — прошептал он побелевшими губами. — Помогите, ради Бога. Так скрутило, что дышать больно.
Я тяжело вздохнула. Достала телефон и набрала 112. Потом позвонила мужу, который уже вернулся домой. Вместе с Сергеем мы кое-как подняли нашего несчастного героя-любовника, завели в квартиру и уложили на диван. Сидели с ним до приезда скорой.
Врачи сказали, что у него острая люмбалгия, проще говоря — сильнейший приступ радикулита. Причиной стали переохлаждение и нагрузки, которые в его возрасте явно были лишними. Молодой врач, выписывая лекарства, только покачал головой:
— Ну вы даёте, отец. В такую погоду в тонкой куртке щеголять, да ещё тяжести таскать. Вам сейчас тепло нужно, мази, покой и нормальный бульон.
В больницу Николая Петровича не забрали. Сделали сильный обезболивающий укол и оставили лечиться дома.
Три дня он лежал почти не вставая. Никакие Линочки, Светочки и прочие «вдохновения» ему даже не позвонили. О том, чтобы прийти и помочь, речи вообще не было. За лекарствами в аптеку ходил мой муж, а я варила ему куриный бульон и носила по три раза в день.
На четвёртый день ему стало немного лучше. Он уже смог сидеть за кухонным столом. Я принесла очередную порцию супа. Он ел молча, уткнувшись взглядом в тарелку. В растянутых домашних штанах и старом свитере он снова был похож на обычного пожилого мужчину, а не на уставшего подростка с седыми висками.
— Спасибо вам, Зинаида, — неожиданно тихо произнёс он, не поднимая глаз. — И вам, и Сергею. Если бы не вы… так бы и лежал я на той лестнице.
— Ешьте, Николай Петрович, набирайтесь сил, — ответила я спокойно.
— А я ведь старый дурак, — горько усмехнулся он. — Решил, что молодость можно купить. Думал, они на меня смотрят. А они смотрели на мою машину и на деньги. Чуть не помер там на лестнице, а она даже не обернулась. Простите меня за те слова, Зинаида. И за пироги простите. Глупо я тогда себя повёл.
Я ничего не ответила. Просто забрала пустую тарелку и вышла.
Сейчас Николай Петрович ходит с тростью — спина его до конца так и не отпустила. Свой модный внедорожник он продал, говорит, забираться в него стало тяжело.
Снова начал носить тёплые куртки, удобную обувь и здороваться как раньше — по имени-отчеству. Его иллюзии разбились не о красивые слова, а о холодную лестницу, радикулит и равнодушие тех, ради кого он так старался выглядеть молодым.
А я иногда всё равно думаю: правильно ли поступила тогда, что помогла ему? Ведь он меня оскорбил, унизил мою искреннюю заботу, выставил её чем-то постыдным. Многие подруги, когда слышат эту историю, только качают головой:
— Зинка, ну у тебя совсем гордости нет! Надо было перешагнуть через него и идти дальше. Пусть бы его молоденькие красавицы спасали!
Но я так не умею. Не могу пройти мимо человека, которому плохо, даже если он когда-то повёл себя подло и глупо.
Хотя осадок, если честно, всё равно остался.
А вы как бы поступили на моём месте? Оставили бы человека, который так грубо плюнул вам в душу, разбираться самому, или всё-таки помогли бы, забыв старую обиду?