Придя в сознание после операции, первым человеком, которого я увидела рядом с кроватью, оказался не муж, а его мать. Валентина Семёновна сидела на жёстком больничном стуле, держала спину идеально ровно и спокойно вывязывала носок. «Я поживу у вас месяц», — произнесла она, даже не взглянув в мою сторону. От этих слов живот у меня свело сильнее, чем от свежих послеоперационных швов.
Я до сих пор помню всё до мельчайших подробностей, хотя с того дня прошло уже два года. Меня совсем недавно привезли из операционной. Собственное тело казалось тяжёлым, ватным и совершенно чужим, а сознание ещё качалось где-то между сном и явью под действием наркоза. Я попробовала поднять руку, но пальцы почти не слушались. Рядом мерно попискивал аппарат, из коридора долетали приглушённые разговоры медсестёр. И посреди этой холодной, стерильной палаты находилась она — моя свекровь. Со спицами в руках и клубком серой пряжи на коленях.
Выглядело всё так, словно она сидела не в больнице, а на собственной дачной веранде после обеда. Я смотрела на неё и никак не могла сообразить, происходит ли это на самом деле или мне всё ещё снится тяжёлый сон. Хотя нет, это было даже хуже сна. Настоящий кошмар, который внезапно превратился в реальность. Целый месяц. Тридцать дней в одной квартире с женщиной, которая за четырнадцать лет нашего знакомства ни разу не подарила мне искренней улыбки. С женщиной, которая, как я была уверена, видела во мне лишь досадную помеху в жизни любимого сына.
— А Максим где? — едва слышно спросила я пересохшими губами. Во рту ощущался неприятный привкус металла и медицинской ваты.
— Я отправила его домой, — коротко ответила свекровь, продолжая работать спицами. — Он почти двое суток не сомкнул глаз. Завтра ему нужно выходить на работу. Здесь останусь я.
Она произнесла это таким тоном, словно вопрос уже был окончательно решён и никакого другого варианта в природе не существовало. Она не спросила, согласна ли я, не предложила помощь, а просто поставила перед фактом. Впрочем, Валентина Семёновна всегда поступала именно так. Она редко обсуждала свои решения — она сразу переходила к действиям. Раньше подобная манера доводила меня до бешенства. Но в тот момент у меня не осталось ни сил, ни желания сопротивляться. Я закрыла глаза и почти сразу снова провалилась в тяжёлый сон.
Спустя три дня врачи разрешили мне вернуться домой. Едва войдя в квартиру, я сразу поняла, что здесь всё изменилось. Вроде бы это оставались мои комнаты, моя кухня, мои полотенца и посуда, однако на каждом предмете уже чувствовалось присутствие другого человека. Валентина Семёновна успела основательно устроиться. В прихожей на крючке висел её строгий серый плащ, в ванной рядом с моими баночками появился крем для рук с ромашковым ароматом. Полки холодильника были заполнены контейнерами с супами и домашней едой. На кухонном окне стояла цветущая герань, которой раньше там никогда не было. Меня сразу отвели в спальню, уложили, поправили одеяло и оставили отдыхать.
Несколько первых дней я почти не вставала. Поднималась только ради того, чтобы дойти до туалета, а затем медленно возвращалась обратно, придерживаясь ладонью за стену. Любое движение отзывалось в животе резкой, тянущей болью. По утрам я слышала, как свекровь двигает кастрюли, как напоминает детям взять сменную обувь, надеть шапки и не опоздать на уроки. Ровно в десять она запускала пылесос, а через час уже протирала пыль на полках. У неё существовал собственный чёткий распорядок, в котором для хаоса не оставалось места. Я же в этот порядок словно не вписывалась.
Я часами лежала, разглядывая потолок, и ощущала себя посторонней в собственной квартире. Но сильнее всего меня мучила тревога. И дело было вовсе не в диагнозе или восстановлении после операции. Я ждала, когда свекровь наконец произнесёт что-нибудь колкое. Например: «Довела себя до такого состояния — теперь лежи», или: «Женщина обязана беречь здоровье хотя бы ради мужа и детей». Я заранее слышала её любимую сдержанную интонацию и представляла пассивно-агрессивное: «Ну что, теперь поняли, к чему всё привело?»
Однако она ничего подобного не говорила. Она вообще почти не разговаривала. Просто занималась домом, детьми и мной. И её молчание пугало меня сильнее любых нравоучений. Я не понимала, что происходит у неё в голове. Моя родная мама всегда выражала эмоции открыто: если переживала — говорила об этом, если сердилась — немедленно высказывала всё, что думает. Валентина Семёновна была совершенно другой. Закрытой, непроницаемой, словно старая книга с тугим переплётом. И, если честно, я много лет боялась даже попытаться эту книгу прочитать.