Девять дней после дедушкиных похорон прошли для меня будто в густом тумане.
Я автоматически перемывала посуду после поминок, принимала слова соболезнования и старалась не задерживать взгляд на пустом кресле в углу комнаты.
Дед был для меня не просто родственником — он был моей настоящей семьёй.
Он заменил мне отца, а его старая «сталинка» на Кутузовском всегда оставалась местом, где я чувствовала себя дома.
Стас, мой муж, в эти дни вёл себя как-то непривычно.
Он был слишком активным, слишком заботливым, слишком навязчиво «полезным».
Его взгляд постоянно метался, а разговоры он всё время пытался свести к нашему будущему.
— Кристюш, нам нужно обсудить, что дальше делать с квартирой, — сказал он на десятый день, когда мы разбирали дедушкины книги.
— В каком смысле? — я смахнула пыль с томика Чехова. — Я останусь здесь жить. Это мой дом.
— Ну жить-то понятно, — он нервно усмехнулся. — Я про юридическую сторону.
— Нужно оформлять наследство. Ты же понимаешь, по закону теперь мы с тобой основные наследники.
Меня неприятно кольнуло это его «мы».
— Стас, дедушка оставил завещание. Квартира и дача переходят ко мне.
Он застыл. Книга выскользнула из его рук.
— Какое ещё завещание? Ты серьёзно? Он же не успел… он же уже болел!
Я видела, как на его лице что-то ломается.
Мой заботливый муж прямо на глазах превращался в холодного, алчного человека.
— Успел, Стас. Ещё шесть месяцев назад, когда узнал о диагнозе.
— Он хотел, чтобы я была в безопасности.
Стас начал метаться по комнате, хватаясь за голову.
— В безопасности от кого? От меня? От собственного мужа?
— То есть ты сейчас хочешь сказать, что я здесь никто? Пять лет брака — и я никто?!
— Мы семья! В семье всё должно быть общим!
Я промолчала. Этот тон я знала слишком хорошо.
Сейчас должны были начаться упрёки: что я жадная, что я его не люблю.
Что я, как и мой дед, «собственница» и не умею делиться.
Раньше я бы стала оправдываться и чувствовать вину. Но не в этот раз.
— Где оно? — резко спросил он, остановившись передо мной.
— Что именно?
— Завещание! Где эта бумага?! Я хочу сам посмотреть!
Ноздри у него раздувались, а в глазах появился опасный блеск.
Я спокойно кивнула в сторону старого дубового секретера.
— Верхний ящик. Синяя папка.
Я сказала это ровно, почти безразлично.
И именно это спокойствие, кажется, вывело его из себя окончательно.
Он бросился к секретеру и так дёрнул ящик, что едва не выломал его.
Синяя папка упала на пол.
Бумаги рассыпались по ковру.
Он выхватил нужный лист — плотную гербовую бумагу с нотариальной печатью.
— «Всё принадлежащее мне имущество… моей внучке Кристине…» — читал он вслух, и голос его дрожал от злости.
— Ну и старый гад! Даже после смерти решил мне жизнь испортить!
Он скомкал документ в кулаке.
Потом повернулся ко мне. Я стояла у дверного косяка и молча смотрела на него.
— Ты понимаешь, что это нечестно? — прошипел он.
— Я вкладывался в эту семью! Я терпел твоего деда!
— А теперь ты хочешь оставить меня ни с чем, если вдруг что-то случится?
— В браке не должно быть отдельных тайн и отдельного имущества!
Он резко направился к камину.
Дед очень любил этот камин, мы часто сидели у него зимними вечерами.
Внутри ещё тлели угли.
Стас схватил каминные спички и чиркнул одной дрожащей рукой.
— Стас, не делай этого, — сказала я. Мой голос звучал странно спокойно, будто не мой.
— Не смей мне указывать! — выкрикнул он.
Он поднёс огонёк к краю гербового листа.
Бумага вспыхнула почти сразу.
Я смотрела, как пламя пожирает плотный лист, как чернеют буквы, как сворачиваются края.
Как исчезает последняя воля человека, который любил меня сильнее всех на свете.
Стас бросил горящий комок в камин и дождался, пока тот превратится в пепел.
Затем повернулся ко мне. Лицо у него было красное, страшное и торжествующее.
Он отряхнул ладони, словно избавился от чего-то грязного.
Улыбка получилась кривой, нервной, но победной.
— Всё, Кристина, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.
— Нет больше никакой бумажки. Нет никакого завещания.
Он шагнул ко мне и попытался положить руки мне на плечи, но я отступила.
Его это даже не остановило. Он был словно опьянён собственным поступком.
— Теперь всё пополам! — громко заявил он.
— Как у нормальных супругов. По закону. Половина тебе, половина мне.
— И хватит смотреть на меня так. Я сделал это ради нас. Ради нашей семьи.
Он правда в это верил.
Верил, что, уничтожив документ, спас наш брак.
Что теперь я буду зависеть от него, и это почему-то сделает нас ближе.
Я перевела взгляд на старинные часы на стене — те самые, которые дед заводил каждое утро.
Было ровно 14:00.
Я запомнила эту минуту.
Именно тогда мой муж окончательно перестал быть для меня мужем и стал человеком, который попытался отнять у меня дом.
Стас вытер лоб рукавом и ушёл на кухню. Я слышала, как он гремит чайником, как насвистывает какую-то дурацкую мелодию. Он был абсолютно уверен, что только что перехитрил саму судьбу. Его не мучила совесть, не пугало моё молчание — он наслаждался своей внезапной «справедливостью».