Банка с глухим звоном ударилась о кафель и раскололась — густой мёд медленно растёкся по плитке цвета слоновой кости широкой янтарной дорожкой. Ася несколько секунд стояла неподвижно и смотрела на это липкое пятно.
Нет, она не была в шоке. Просто именно в этот миг окончательно поняла: всё, что она чувствовала и подозревала последние три года, оказалось правдой. И эта правда была куда ничтожнее, чем ей хотелось верить.
Денис бросил пакет специально. Он поднял его почти до уровня лица, подержал секунду и отпустил — с таким выражением, будто избавлялся от ненужной вещи, случайно оказавшейся у него на пути.
Марина шагнула назад, внимательно следя, чтобы мёд не попал на её идеально белые кроссовки. Матвей, их шестнадцатилетний сын, уже держал телефон горизонтально и снимал происходящее.
— Пап, скажи ей, пусть ещё что-нибудь скажет, — бросил он отцу тоном человека, который уже представлял, как выложит ролик.
— Замолчи, — резко сказал Денис, даже не повернув головы, и снова посмотрел на Асю. — Послушай, ты взрослая женщина и должна понимать: это не деревня, здесь всё решается по-другому. Наш юрист уже всё проверил.
Прописана ты в Тульской области, значит, к этой квартире никакого отношения не имеешь. Дед пустил тебя пожить из жалости, это всем известно.
— Из жалости, — тихо повторила Ася.
Марина аккуратно подобрала полы пальто, переступила через растёкшийся мёд и встала рядом с мужем.
— Ася, только пойми нас правильно. Мы московская семья, у нас дети, расходы, у Матвея репетиторы, у Дениса своё дело.
А ты… ну что ты? Приехала из своей глуши, пожила какое-то время — и хорошо. Никто же тебя не выгонял раньше.
Твои резиновые калоши я выставила в коридор, заберёшь. Замки мы вчера уже поменяли, так что вопрос закрыт.
Тётя Людмила стояла в глубине прихожей и молчала. На её лице застыло то странное выражение, когда человеку вроде бы неудобно, но не настолько, чтобы вмешаться.
Она скользнула взглядом по простому ситцевому платью Аси и негромко сказала в сторону:
— В таком виде к нотариусу ехать… Ну, конечно, дело твоё.
Ася присела на корточки и начала собирать осколки в носовой платок — осторожно, не спеша. Стекло скользило от мёда, и каждый кусочек приходилось брать двумя пальцами.
Денис смотрел на её покрасневшие, потрескавшиеся от работы руки с выражением, в котором презрение странно смешивалось с чем-то похожим на неловкость. Хотя сам Денис, разумеется, никогда бы в этом не признался.
В кармане платья лежал телефон. На экране с вечера оставалось сообщение от деда, отправленное за день до его смерти: «Правда не в словах, а в поступках.
Дойди до конца».
Она завязала платок с осколками, поднялась и взяла вторую, уцелевшую банку мёда.
— Аркадий Семёнович прилетает в шесть тридцать, — спокойно сказала она, доставая телефон. — Увидимся у нотариуса.
— Какой ещё Аркадий Семёнович? — настороженно спросила Марина.
Но Ася уже набирала номер и отвечать не стала.
Степан Иванович Рогов прожил восемьдесят один год, и большую часть этой жизни прожил так, что его слова почти никогда не расходились с делами. Он был инженером-механиком, затем много лет заведовал кафедрой в техническом институте, а после выхода на пенсию уехал в деревенский дом в Знаменском, в Тульской области, откуда когда-то была родом его жена.
Кооперативную квартиру на проспекте Вернадского он получил и выкупил ещё в восемьдесят третьем, когда институт направил его на улучшение жилищных условий. С тех пор квартира числилась за ним — пять комнат, третий этаж, окна на тихий сквер.
После смерти бабушки родственники стали появляться чаще. Денис приезжал примерно раз в три месяца — всегда якобы по делу, всегда с просьбой, которую называл «временной сложностью» и обещал «обязательно вернуть, ещё и с процентами».
Марина звонила по праздникам, говорила правильные и дежурные слова, но каждый раз, приезжая, проходилась взглядом по комнатам так, будто уже мысленно переставляла мебель. Тётя Людмила однажды приехала якобы проведать брата и вышла из его спальни с таким лицом, словно там что-то пересчитала.
Дед всё это замечал и, как обычно, молчал.
Ася приехала к нему чуть больше трёх лет назад. Её брак в Новосибирске закончился тихо, без громких ссор и взаимных обвинений — просто однажды они с бывшим мужем поняли, что им больше нечего сказать друг другу, и разошлись с облегчением, которое никто не стал называть вслух.
Работа в редакции закончилась вместе с журналом, закрывшимся на второй год пандемии. Ася приехала к деду на лето, без чёткого плана, и осталась — сначала потому, что спешить было некуда, а потом потому, что поняла: деду нужен живой человек рядом, а не редкие звонки по праздникам.
Она копалась в огороде, закатывала соленья, возила его в Венёвскую районную больницу на плановые обследования, вечерами читала ему вслух. Он почти никогда не благодарил её словами — не потому, что был скупым на чувства, а потому, что привык выражать благодарность иначе: оставлял ей лучший кусок, вставал открыть дверь, когда она шла с занятыми руками, а однажды, когда она вернулась с огорода насквозь мокрая, молча принёс сухие носки и кружку горячего чая.